Айдахо почувствовал, что желудок у него сжимается. Одрейд принесла ему голографическое изображение картины, которую держала в своей спальне. «Домики Кодервилля» Винсента Ван Тога. Разбудив его в каком-то жутком часу ночи почти месяц назад.

— Ты спрашивал о том, что привязывает меня к человечеству? Так вот оно, — голограмма появилась перед его мутными от сна глазами. Он сел и уставился на изображение, пытаясь понять. Что с ней было не так? В голосе Одрейд был такой восторг…

Она оставила голограмму в его руках, выключив свет; комната начала внушать странное ощущение — множество острых углов, множество жестких линий, все отдает чем-то еле уловимо механическим — как, вероятно, и должно быть в не-корабле. Где Мурбелла? Они ложились спать вместе…

Он сосредоточился на голограмме; она странно трогала его, словно связывала его с Одрейд. Ее связь с человечеством? Голограмма казалась его ладоням холодной. Она взяла ее из его ладоней и поставила на столик у кровати. Он продолжал смотреть на картину, пока она искала стул и усаживалась у его изголовья. Усаживалась? Что-то принуждало ее находиться рядом с ним!

— Эта картина была написана сумасшедшим на Старой Земле, — сказала она, почти прижимаясь щекой к его щеке, пока они оба разглядывали копию картины, — Посмотри на нее! Зафиксированное состояние человека.

В ландшафте? Да, будь все проклято. Она была права.

Он устремил взгляд на голограмму. Эти великолепные краски не просто краски. Все в целом, общее впечатление.

— Большинство современных художников посмеялись бы над тем, как он создавал это, — сказала Одрейд.

Неужели она не может помолчать, пока он смотрит на это?

— Человеческое существо как лучший из записывающих приборов, продолжала Одрейд, — Человеческая рука, человеческий взгляд, суть человеческая сфокусированы в сознании одного человека, который искал предела возможностей.

Предел возможностей. Еще один осколок…

— Ван Гог создал это, пользуясь примитивными материалами и оборудованием, — ее голос звучал так, словно она была пьяна. — Пигменты, знакомые даже пещерному человеку! Изображение на холсте, который мог быть сделан его собственными руками. Возможно, и свои инструменты он сделал сам из меха и стеблей.

Она коснулась поверхности голограммы — тень ее пальца закрыла высокие деревья:

— Культурный уровень по нашим меркам — на грани дикости, но — видишь, что он создал?

Айдахо почувствовал, что должен что-то сказать, но слова застряли в горле. Где Мурбелла? Почему ее нет здесь?

Одрейд отстранилась, и следующие слова ее, показалось ему, врезались в него, как раскаленные шипы:

— Эта картина говорит о том, что мы не можем подавить дикости, особенности, которая будет проявляться в людях, как бы мы не пытались этого избежать.

Айдахо оторвал взгляд от голограммы и пристально посмотрел на губы Одрейд — а она продолжала говорить:

— Винсент сказал нам кое-что важное о наших приятельницах в Рассеянии.

Этот художник, умерший так давно? О Рассеянии?

— Они там делали и делают то, что мы не можем даже представить себе. Дикость! Взрывное увеличение популяции Рассеяния убеждает в этом.

Мурбелла вошла в комнату и остановилась за спиной Одрейд. Она была в мягкой белой рубахе, босая; волосы ее были влажными. Итак, вот, значит, где она была. В душе.

— Преподобная Мать? — голос Мурбеллы был сонным.

Одрейд не обернулась к ней — только слегка повернула голову:

— Чтимые Матре считают, что они могут предупредить и взять под контроль любое проявление дикости. Какая глупость. Они не могут контролировать это даже в себе.

Мурбелла подошла ближе и встала в ногах постели, вопросительно взглянув на Айдахо:

— Похоже, я пришла на середине разговора.

— Равновесие, вот в чем ключ, — сказала Одрейд.

Айдахо был по-прежнему сосредоточен на Преподобной Матери.

— Разумные существа могут удерживать равновесие на весьма странной почве, — говорила Одрейд. — Даже на непредсказуемой в своем поведении… Это называется «попасть в тон». Великие музыканты это знают. Те люди, которые занимались серфингом на Гамму в дни моего детства также знали это. Некоторые волны сбрасывают тебя, но ты готов к этому. Ты поднимаешься снова, и все повторяется.

Безо всякой на то причины Айдахо вспомнил другую фразу Преподобной Матери: «У нас нет складов или свалок. Мы перерабатываем все.» Переработка. Снова и снова. Круг. Части круга. Кусочки мозаики.

Он гнался за случайностями, а потому понимал это лучше. Такой путь не для Ментата. Переработка — Иная Память не была складом, но чем-то, что они считали переработкой. Это означало, что они пользовались своим прошлым только для того, чтобы изменить и обновить его.

Попадание в тон.

Странная иллюзия для того, кто утверждал, что избегает музыки.