– Пожалуйста. – Лариса качнула грудью. – А может, не сейчас? Работы много.

И что, обязательно здесь?

Она окинула взглядом высокую спортивную фигуру. Самарин производил впечатление.

– Дома, например… в неформальной обстановке? – проворковала Лариса. – Или вам, следователям, запрещено?

– Не поощряется, – спокойно смотря ей в глаза, ответил Самарин, – Как хотите.

– Значит, сейчас у вас времени не найдется.

– Никак, – ответила Лариса, – даже на минуту не могу присесть. – Она выставила вперед ногу. – Нужна главному редактору.

– Хорошо, я вас вызову в прокуратуру.

– Буду ждать, – проворковала Лариса. – До скорого!

«А ведь из-за нее погиб человек, – думал Самарин, толкая дверь „Домостроя“, – она этого даже не понимает».

В этот момент у него за спиной раздался нарочитый вздох и Ларисин голос произнес:

– Сильный и скромный. Обожаю таких.

– Ну и кто ты такой и с чем тебя едят? Чернокожий мальчик испуганно смотрел снизу вверх на трех белых дяденек-полицейских и молчал.

– Откуда ты? Страна какая? Понимаешь или нет? Гражданство есть у тебя? – сердито спрашивал капитан Жебров, инспектор по делам несовершеннолетних, которого срочно вызвали из дома.

– Ты бы еще чего спросил! Откуда он понимает про гражданство?!

– Африка? Скажи – ты из Африки?

– Afrique?.. – переспросил негритенок..

– Ну вот, хоть чего-то добились. Звать тебя как? Звать! Имя!

– Петька, да не ори ты так, думаешь, громче будешь вопить, он лучше поймет?

– Знаешь, Жебров, тогда с ним сам и разбирайся, – обиделся Селезнев. – Я чтоб помочь…

– Это еще что за диво! – воскликнул, входя в отделение, капитан Чекасов.

– Да вот черножопенький потерялся. Или нарочно бросили, – сердито махнул рукой капитан Жебров. Этого найденыша ему только не хватало, да еще на ночь глядя… Еще одна головная боль…

– Неужели бросили? – поразился Слава Поли-щук, разглядывая хорошенькую черную мордашку. – Своего ребенка…

– Господи, да они, кроме как детей делать да бананы жрать, больше ничего и не умеют, – с досадой сказал Жебров. – Знаешь, сидит узбечка и думает: «Этих детей помыть или новых нарожать?»

– Ладно, Толька, не борзей, – сказал Селезнев. Он давно должен был уйти домой, но, видя такое дело, остался. – Надо бы найти кого-нибудь, кто по-ихнему шпрехает.

– Слушай, у нас же тут этот, два института закончил, в зале ожидания прописан. – Чекасов вспомнил Леньку Косого.

– А он не того? – с сомнением спросил Жебров. – Говорить-то сможет?

– Ща проверим! – Чекасов повернулся к Власенко и Полищуку:

– В зал ожидания – быстро. Посмотрите, что и как, и доложить сюда.

Все это время, пока большие белые в полицейской форме о чем-то громко говорили, Морис тихо стоял, опустив на землю пластиковый пакет.

– А в сумке-то у него что? Ты не смотрел? – спросил Чекасов.

– Ну-ка дай сюда свою торбу. – Селезнев опустился перед негритенком на корточки.

Мальчик испуганно покосился на красное с синими прожилками лицо.

– Не бойся, не отниму. Посмотрю только – вдруг там документ какой.

Морис понял, что сопротивляться чудовищу бесполезно, и без звука отдал свое достояние.

В пакете оказалось кое-что из белья, свитер и рубашка. К вещам была приложена бумажка, на которой было коряво выведено печатными буквами:

МОРИС МАТОНГО. Писавший был не силен в русской азбуке, а потому вместо русского "Р" стояло латинское "R", а "Г" смотрело в противоположную сторону.

– Морис, значит, будешь, – прочитав записку, сказал Селезнев. – Как это по-русски-то?

На боку у Чекасова запиликала рация.

– Сорок пятый? – раздался голос Игоря Власенко. – Бомж найден, состояние умеренное. Доставлять?

– Давай!

Через несколько минут в дежурке в сопровождении Власенко и Полищука появился знаменитый Ленька Косой, которому приписывались (в прошлом, разумеется) энциклопедические знания и все возможные ученые звания и степени.

Сам Ленька (в миру Леонид Никифорович Черниговский) ничего такого не рассказывал, но и не отрицал того, что говорили о нем другие.

Он ввалился в дежурку, остановился и, покачиваясь из стороны в сторону, воззрился на негритенка. Тот невольно скорчился под пристальным взглядом.

– Ессе homo, – поведал миру результаты своих наблюдений Ленька.

Косым в прямом смысле он вовсе не был. Его прозвали так, когда он только появился на Ладожском вокзале. У него в тот период был подбит правый глаз. Глаз поправился, но кличка закрепилась. Впрочем, Ленька частенько вновь становился косым то на один, то на другой глаз, а то и на оба сразу.