Гики стремился объяснять мир через Смысл Слова, и, доводы учителя вроде бы объясняли, почему растения необходимо оставлять на какое-то время без света. В пользу тьмы говорил и опыт. Каждый раз, проснувшись, садовник обнаруживал, что стволы его подопечных становились сильнее, а плоды будто бы сами собой наливались силой и соком. Иногда ему казалось, что отсутствие света временами дает растениям гораздо больше, чем, собственно, сами лампы и удобрения. Интересная закономерность! Даже метафоричная. Но всё-таки, в словах Наставника чего-то не хватало. Какой-то шестерёнки – важного элемента.

Эти и другие вопросы глубоко волновали Гики, но ему не всегда хватало смелости, чтобы задать их кому-то. Порой ему казалось, что стыдно не понимать чего-нибудь, а порой он боялся показаться плацериям ещё большим идиотом, чем он сам себя считал.

Думая о подобного рода вещах, Гики спокойно прогуливался между кустов жудитов – причудливых растений с вытянутыми параллельными стеблями и необычайно пышной кроной. Жудиты давали на редкость дурно пахнущие семена, из которых плацерии каким-то образом умудрялись делать великолепное душистое масло.

Он аккуратно подстриг несколько излишне разросшихся кустов. Опытный садовник знал, что любое из брошенных на произвол судьбы существ, над которыми он имел непосредственную власть, неизменно начинало захватывать всё большее пространство вокруг себя, тем самым нанося вред всему сегменту оранжереи.

Порхая по своему зелёному царству, Гики беспечно насвистывал тот самый мотив, как бы вторящий всему окружающему его миру – приятному гулу ламп, тихому хрусту опадающей листвы, каплям раствора, бесцельно стекавшим по стеблям и корням в резервуары с жидкостью. Динь-дон.… Еще выше – р-р-рдинь-да-ри-да… Пришедший из самых глубин оранжереи шепот листвы – и мелодия на полувздохе входит в следующий такт, чуть погодя. Тиш-ш-ше.… Вот так…

Помимо Гики в местном Растениеводстве трудилось еще около двухсот человек, но он отчего-то не любил разговаривать с ними на важные для себя темы, хотя довольно часто контактировал с другими людьми и даже имел возможность принимать организационные решения на территории оранжереи. Ему не нравилось, что многие из тех, кто стал садовником, были вынуждены пойти сюда по распределению, которым руководили плацерии из Родового Ведомства. Некоторые и вовсе не любили заниматься своим делом – и не скрывали этого; они лишь бездумно выполняли работу – делали то, что им сказано. Гики казалось порой, что это несправедливо по отношению к так горячо любимой им оранжерее – посылать сюда тех, кто не может позволить себе отдать ей душу и все свои чаянья полностью; тех, кто не способен импровизировать и ставить себе задачи самостоятельно.

Успокаивало его, пожалуй, только то, что плацерии непрерывно сверялись со Словом для того, чтобы неуклонно блюсти равновесие и гармонию, заложенные Им. Слову можно было довериться с легкой душой – сам факт того, что Мир всё еще существует, не рассыпавшись в прах много миллионов периодов назад, казался садовнику наиболее верным доказательством Его объективной правоты.

Кроме того, система была довольно гибкой, и работа по распределению не обязывала человека трудиться на своем посту до конца жизни. Спустя каждые триста периодов, проведенных в той или иной сфере, любой мог послать стандартный запрос о переводе в другое Ведомство, и чаще, подобные просьбы оказывались удовлетворены. Большинство людей предпочитало сменять окружающую обстановку время от времени.

В конце концов, Гики стал единственным работником Растениеводства, оказавшимся на своем посту сразу после школы и так и не сменившим свою профессию с тех самых пор, и, вероятно, именно поэтому некоторые работники косились на него, вечно бормоча себе под нос всякие гадости.

Мысли о бытности учеником заставили садовника закопаться в собственных воспоминаниях, и он вдруг вспомнил, как Лула однажды сказала, будто Гики «не от мира сего». Как ни пытался, он так и не смог понять, что же это должно было значить.

– Мы все – дети этого Мира, – сказал он ей тогда.

В ответ она, со свойственной ей категоричностью объявила:

– Ты глупый, Гики. Но это вовсе не твоя заслуга. А потому я рада, что ты находишься на своем месте. Если бы этими олухами руководил кто-то другой – думаю, мы бы уже давно задохнулись.

– Задохнулись? – удивился он. – От праздности?

– Наверное, можно сказать и так…, – отвечала она.

Новый период. Мир величественно возвышется вдали, постепенно закругляясь и образовывая подобие исполинской трубы. Волшебство, древняя магия Мысли, или на то воля Слова – но город-гигант плотно сидел на своем месте. Там, в десятке километров кверху, люди жили своей жизнью; кто-то, быть может, ухаживал за такой же, как у него, Гики, оранжереей; кто-то разводил птиц и странного, а иногда и совершенно невообразимого вида животных. Душа его переполнялась искренним всепоглощающим восторгом при мысли о том, насколько идеально и бесконечно мудро Слово, сотворившее всё это великолепие.

Множество вопросов приходило ему на ум, когда он смотрел на Мир ранним периодом. Свет ламп, постепенно разгоравшийся в полутьме противостоящей части города – верхней его части – завораживал Гики. Сотни, затем тысячи, а к завтраку и миллионы огней постепенно приходили в движение, становясь всё ярче с каждой минутой, и, глядя вдаль, он мог видеть, как плацерии то и дело снуют вверх и вниз по Кольцу Мира на бесчисленных машинах самого разного назначения.

Одни только Стены Мысли, располагавшиеся вдалеке по обе руки от садовника, оставались абсолютно неподвижны и не освещены. Из той точки, в которой находился сейчас Гики, совершенно невозможно было различить, что именно росло сейчас на границах Мира. В детстве, он бывал там, и в те времена, как кажется, это был виноград.