Дома, позже тем вечером, я был тихим, и он заметил это.

– Что с тобой? – спросил он, вернувшись после того, как побросал теннисный мяч для Цыпы, стоя у подножия лестницы, ведущей на наше крошечное заднее крыльцо.

– Ничего, – пробормотал я, глядя на темно-зеленую траву, древние дубы и чувствуя, как тепло в девять вечера. Все вокруг казалось залитым голубыми тенями, и от влажности моя кожа была липкой.

– Скажи мне, – приказал он, поднимаясь на ступеньку за ступенькой, словно преследуя меня.

– Мне просто интересно, ты когда-нибудь думал: «Хотелось бы мне, чтобы Миро был сильнее»?

– В каком смысле?

Я пожал плечами.

Тогда он ухмыльнулся - так, что в уголках глаз появились морщинки, а на губах заиграли убийственные нотки.

– Как бы тебе этого ни хотелось, я не умею читать мысли.

Присев на крыльцо, я уставился на него, остановив его восхождение ко мне.

– Ты хотел бы, чтобы я был таким же удивительным, как эти женщины сегодня? Чтобы у меня хватило сил позволить тебе остаться солдатом?

Он насмешливо хмыкнул.

– Мне надоело быть солдатом, ты же знаешь.

– Да, но ты чувствовал себя виноватым, когда узнал, что твои друзья погибли.

– Не виноватым, – заверил он меня. – Больше нет. Раньше я думал так же. Я был уверен, что только я могу выполнять свою работу, но это не так. Особенно сейчас, когда я уже несколько лет не в деле, это замедляет тебя. Нужно иметь рефлексы на волоске, а это уже не про меня.

Я кивнул.

– Сейчас я много говорю. Я убеждаю людей делать то, что я говорю, и должен сказать, что теперь у меня гораздо больше чувства выполненного долга.

– Неужели? – с надеждой спросил я.

Он сел рядом со мной и наклонился вбок, чтобы поцеловать мой висок.

– В чем, собственно, дело?

– Скажи мне, почему это лучше, – умолял я.

Он пожал плечами.

– Я больше не держу человека на мушке, чтобы заставить его подчиниться. Они делают то, что я хочу, потому что доверяют мне.

Это была правда. Все доверяли Яну. Беглецы, которых он приводил, верили, что он не причинит им вреда. Люди, выполнявшие его приказы, верили, что он преследует их интересы, а его друзья верили, что он всегда их прикроет.

– Я больше не могу представить себя в перестрелке. Я стал гораздо больше переговорщиком. Я бы хотел поговорить со всеми и найти решение.

– Но ведь и солдатом ты был счастлив.

– Это правда, – согласился он, – я был счастлив. В этом выборе было много личной гордости и удовлетворения.

Мое сердце упало.

– Но подумай вот о чем, – сказал он, скользнув рукой по моему голому колену. – Если бы ты не сказал мне, что я нужен тебе всегда рядом, а не на расстоянии, я бы никогда не узнал, что во мне есть нечто большее, чем просто сила в моем теле и то, как быстро и точно я могу стрелять.

Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и заметил, что он смотрит на тот же двор, что и я несколько минут назад.

– Когда Кейдж заставил меня встать на позицию, о которой я не имел ни малейшего представления, это было чертовски страшно, но потому что он верил, и, что еще важнее, ты... Я старался.

– Ты действительно хорош в своей работе, Ян, – сообщил я ему. – Не то чтобы тебе нужно было говорить об этом, потому что ты и так знаешь.

– Знаю, – самодовольно ответил он, и мне пришлось улыбнуться; из-за того, что он приподнял бровь, было невозможно избежать этого. – И я хочу продолжать двигаться вверх, и я надеюсь, что это будет здесь, в Чикаго, но если это не так, то это не так. У меня есть вещи, которых я хочу сейчас, и все эти мечты включают тебя, так что... ты создал это новое существо, которым я являюсь, так что ты должен взять на себя ответственность.

– Беру. Ты же знаешь.

– Тогда ладно, – проурчал он, откидываясь назад, обнимая меня за плечи и крепко прижимая к себе. – Никогда не беспокойся о том, что я больше не солдат. Это не про меня. Я хочу, чтобы все были дома, в безопасности. Миссии для меня вторичны. Все мои ориентиры изменились, и это уже не вернуть.

– Я очень рад этому.

– Да, я и сам этому очень рад.

И мне было приятно это слышать, потому что время от времени я нуждался в этих словах, чтобы знать, что приземленность, счастье и дом - это новая нормальная жизнь Яна Дойла.

****

Когда Захра рожала, в конце января, мы поехали в больницу и обнаружили, что ребенок не только еще не появился, но и возникли проблемы. Ребенок был в ягодичном предлежании, и врач рекомендовал ей кесарево сечение, которого она не хотела. Она сказала мужу, что может попробовать родить ребенка обычным способом, но врач подчеркнул, что не рекомендует этого делать. Ее сестра сказала, что женщины рожают уже тысячи лет, и в каком бы положении ни находился ребенок, все будет в порядке, если она будет тужиться как обычно, как она и собиралась сделать. Ее мать сказала, что ей следует сделать кесарево сечение, так как это наиболее безопасно для нее и ребенка. Ее отец открыл на своем телефоне WebMD [1] и перечислял все, что может произойти. Она даже не знала, какой разрез на животе собирается сделать врач? А как насчет разреза на матке? Что, если ребенка случайно разрежут?