Раскрыв глаза, Мария не увидела женщины, зато увидела, как падает свод храма. Исчез туман, ушла вся мистичность. Здание и в самом деле рушилось. Промедлив секунду, Мария накинула щиты и бросилась бежать. Что бы ни происходило, лучше выбраться из-под обвала.

Что-то снова свистнуло, громыхнуло, и окончательно стало понятно, что кто-то рядом дерётся. Люций? Спар? Мария сменила направление и вскоре, пробежав галерею на фоне падающих обломков, действительно увидела племянника, который с кем-то сражался.

— Мария! — услышала она голос Люция с другой стороны. — Бежим!

Почему надо убегать, а не помогать, женщина не поняла. В тот момент она вообще ни о чём думать не успевала. Всё как будто было и правильным, и неправильным. Люций подхватил её, вынес из-под сводов рушащегося храма. Где-то там, сзади, Спар продолжал сражаться, и закончилось это плохо, особо мощным взрывом. Бежать они прекратили, только когда всё затихло.

— Он мёртв, — сказал Люций.

— Спар не мог так легко умереть, — возразила женщина.

— Ты сама видела этот взрыв. Он уничтожил исток. Вместе с собой.

— Да, но… — растерялась Гроза.

— Уходим, — скомандовал Люций.

И она его послушала.

Дальнейшее было как в тумане. Они куда-то шли. Останавливались на привал. Снова шли. Пещеры, чужие миры. Мария не помнила части переходов. Постепенно произошедшее перестало её волновать. Спар погиб, но ведь так и должно быть? Было стойкое чувство, что он сам виноват. Но главное — она теперь могла забеременеть. Исток снял проклятие.

Она могла зачать.

Так оно и вышло. На одном из привалов, остановившись возле озера, они с Люцием занялись любовью, и, проснувшись, Мария поняла, что беременна. Это сделало её счастливой, а мысли обо всём остальном покинули голову.

Люций тоже обрадовался. Они отправились дальше, но на следующем привале, проснувшись, Мария обнаружила себя в незнакомом месте, одну.

Ни Люция, ни Спара нигде не было, только головная боль, путаница в мыслях и тошнота.

Не думал, что очнусь.

Очнусь — это громко сказано, но, если скажу, что пришёл в себя, чувствуя боль в каждой клетке тела, прозвучит слишком вульгарно. Но да. Болело всё, и первое, что родилось в моём пробудившемся состоянии, — болезненный стон.

Будто утопающий, я оказался на дне самых разнообразных, но единых в болезненности ощущений.

«Очнулся? — вклинился в мои мысли голос. — Лежи, не дёргайся. Ситуация плоха, не сделай её хуже».

Мне потребовалось некоторое время и значительное усилие, чтобы разобрать — это был голос Гэцу.

«А кого ты ещё ожидал услышать? Конечно, это я. Великий дух и твоя последняя надежда, дурень».

«Если ты своей язвительностью хотел меня убедить, что это действительно ты — то удалось. Такого шерстяного придурка ещё попробуй найди».

«Слишком грубо для того, чья жизнь полностью зависит от шерстяного придурка».

Ответил я не сразу. Короткая перебранка и одна чёткая мысль отняли до обидного много сил. Возможно, я и вовсе отключился. А когда очнулся в следующий раз, ощущения изменились, но не скажу, что сделались приятнее.

«Гэцу…» — позвал я обречённо.

«Да, малыш…»

«Такие слова злят меня, а на гнев нет сил. Хочешь меня добить?»

«Тебя сейчас и правда способно убить неосторожное слово. Ты бы лежал. Отдыхал. Сил набирался».

«С радостью. Сначала ответь. Что происходит?»

«Ты помнишь, как схлестнулся с той девкой?»

«С нимбом над головой?»

«Значит, помнишь. Уже хорошо. Я боялся, что ты повредился мозгами. Помнишь своё имя? Кто я? Как познакомились? Сколько у тебя жён, как их зовут и кого они тебе нарожали?»

«Ты сейчас спросил, и голова отдалась болью, но я помню. Жены… Три. Осталось».

«Про Калию тоже помнишь, значит».

«Помню. Но не вижу её».

«Мне послышалась в твоём голосе радость?»

И снова ответил я не сразу, потому что да, испытал самую настоящую радость. Не из-за того, что Калия погибла. Просто я больше не видел этот момент в деталях. Что позволило мне подумать о ней и вспомнить нечто хорошее. И вот это было самым лучшим поводом для радости.

Что отняло у меня все силы, и я снова погрузился в забытье.