Перевод: Анастасия Мауль

Редактура, вычитка и обложка: Алина Семёнова

«Ее кровь подобна вину. Выдержанному. Насыщенному. Редкому. Никто, кроме меня, не прольет ее»

Я поняла, что совершила ошибку, как только съехала с автострады на извилистую дорогу, плохо асфальтированную, полную выбоин, окаймленную густым лесом.

Несмотря на то, что ехала по этой дороге всего несколько минут, и по-прежнему видела в зеркале заднего вида автостраду, ощущение удушья было непреодолимо. Лес душил меня. Природа душила меня.

Мне пришлось вцепиться в руль, чтобы не дать себе затормозить, развернуться и поехать обратно в свою квартиру в Нью-Йорке. Город никогда не казался мне удушливым несмотря на то, что плотность населения в нем была одной из самых высоких в стране.

В Нью-Йорке отсутствовало такое понятие, как уединение. Люди испражнялись на улицах, трахались в парках, рожали детей в такси и умирали, где придется, но именно это мне и нравилось. Жизнь там проживалась в открытую. Начиналась в открытую и так же заканчивалась. Уродливая правда, питавшая мою такую же уродливую душу.

Конечно, у меня была роскошная, просторная квартира с видом на парк, но даже с учетом ее стоимости в миллионы, она не была огромной. Примерно неделю назад я делила ее с моим теперь уже бывшим женихом.

Я подумала, что если сейчас развернусь, проглочу всю свою гордость и откажусь от достоинства, то смогу лишить бывшего этого титула. Нет, не смогу. Провалиться, даже не начав по-настоящему. В любом случае, это был не вариант. Вышеупомянутая квартира уже была в залоге — спасибо нью-йоркскому рынку недвижимости, а все мои вещи, кроме тех, что лежали на заднем сиденье машины (а их собралось немало, машина была забита до отказа) — хранились на складе.

Мои друзья (люди, притворявшиеся что я им нравлюсь по собственным эгоистичным причинам, пока я притворялась, что нравлюсь им по своим) устроили прощальную вечеринку с фотографиями и прощаниями. Моя лучшая подруга подумывала о том, чтобы отправить меня в психиатрическую клинику, поскольку считала, что я сошла с ума, когда объявила, что покидаю некогда любимый мною шумный, грязный, суетливый город и переезжаю в крошечный городок в штате Вашингтон.

Конечно, я была сумасшедшей. Все писатели сумасшедшие, не так ли? Если я еще могла называть себя писателем. Я не писала уже несколько месяцев, и мой чрезмерный аванс за последнюю книгу быстро истощался в одном из самых дорогих городов мира. В том городе, о котором я всегда мечтала. В той жизни, о которой всегда мечтала.

У меня есть деньги. Я могла вернуть аванс и уйти на заслуженный отдых, если бы хотела вести тихую, спокойную жизнь. Но дело не в деньгах. Дело в пустой странице. Несмотря на меркантильность и поверхностность мышления, я все равно променяла бы пустую страницу на пустой счет в банке.

У меня никогда не было проблем с деньгами. С тех пор, как начала писать. С тех пор, как моя дебютная книга потрясла мир. Но в последнее время я чувствовала себя потерянной. Беспокойной, несмотря на свой литературный успех, огромный счет в банке и бешеных, если не сказать одержимых, читателей. Мне нравилась их одержимость. Чем темнее, тем лучше. Письма, содержание которых граничило с психозом и которые, возможно, следовало бы передать правоохранительным органам… да, мне это нравилось.

Я жила жизнью, которую большинство настоящих творцов так и не смогли прожить пока создавали свои шедевры. Генри Дэвид Торо, Герман Мелвилл, Эмили Дикинсон и многие другие. Они прожили безрадостную, убогую жизнь, а их книги сделали их миллионерами только после смерти.

В мою же честь устраивали вечеринки — несмотря на то, что я презирала всех гостей и самих организаторов вечеринок. Меня приглашали в ток-шоу, я ездила в писательские туры. Опять же, я их ненавидела и значительно сократила их количество за последние два года, а также отменила все предстоящие. Причиной тому была не столько ненависть, сколько ложь, которой я кормила себя, чтобы не лишаться всего этого.

В моей карьере, несмотря на мрачные тени, у меня было всё.

В личном плане — на поверхностном уровне, конечно, — у меня тоже было всё.

У меня был мужчина, вставший передо мной на одно колено с темно-красной коробочкой в руках, окаймленной золотом и обещаниями. Он носил костюмы за десять тысяч долларов, его называли одним из самых завидных холостяков города. Его семья была богатой, чванливой и все еще имела домашний персонал. Все, что было плохого в обществе и плохого в нас как в людях, все еще было желанным. Мы все жаждали стать частью клуба, который систематически уничтожал сочувствие и человечность.

Даже я — паршивая овца в своей семье и в литературном мире.

Я наслаждалась тем, что была изгоем, но купалась в роскошном, богатом и фанатичном мире моего жениха и парней, что были до него.

Потом были гостиничные номера. Номера, которые я когда-то любила за их отсутствие индивидуальности и богатство, возможно, только дразнили меня моей пустой страницей и поврежденным мозгом. Зияющая пустота только усиливалась, когда я не писала.

Писательский ступор превратил меня в… нечто.