Мистер Харди упомянул, что Блейк не покидал радиорубку до того самого момента, когда огонь выгнал всех на открытую палубу; Блейк якобы подтвердил, что отправил сигнал бедствия. И правда, я вспомнила, что, прибежав вместе с Генри на палубу, заметила мистера Харди рядом с кем-то из судовых офицеров — вполне возможно, с Блейком; о чем еще им было говорить в такой миг, как не о сигнале бедствия? Но если радиопередатчик действительно был неисправен, значит, либо Блейк обманул мистера Харди, либо мистер Харди теперь обманывал нас; впрочем, если Харди нас и обманывал, то, насколько я понимала, для нашего же блага. Но мне все же казалось, что мистер Харди уверен в отправке сигнала бедствия, иначе зачем бы ему настаивать, чтобы мы держались вблизи места кораблекрушения, где нас будут искать другие суда? Однако нельзя исключать, что Блейк — возможно, на пару с Харди — находился после взрыва совсем в другом месте и Харди понадеялся, что в рубке был кто-то еще, способный отправить сигнал SOS, то есть совершить единственно возможное действие в критической ситуации. Тогда нужно допустить, что своей ложью он покрывал какие-то махинации, которые проворачивал — возможно, на пару с Блейком — в первые минуты бедствия. Но как я ни пыталась на этом сосредоточиться, в голове так и не складывалось ничего путного.

Тогда я стала репетировать свои обращения к родным Генри: о любви и неизбежности, о том, как я всю жизнь мечтала, чтобы у меня были тетушки и кузины, и как страстно надеялась, что обрету их в семействе Винтер. Пыталась ввернуть, что полюбила их уже по рассказам Генри, но выходило совсем уж фальшиво, и я решила эту часть опустить. Во время наших споров Генри повторял, что его родители обожали Фелисити Клоуз, которую знали еще ребенком, а их матери были лучшими подругами.

— Генри, — шептала я воде, подступавшей со всех сторон, — ты ведь меня не бросишь.

Во всех картинах, которые я рисовала, Генри неизменно стоял рядом; я даже не могла вообразить, как предстану перед его матерью в одиночку. Боялась, что она начнет винить меня в гибели сына, решит, что это я уломала Генри ехать в Европу, а не он меня и что это я заставила его возвращаться на «Императрице Александре», а не война, против которой я была бессильна.

Утром наконец-то пошел дождь. Вначале мелкие капли больше напоминали туман, и каждый из нас впустил в себя не более наперстка, но дождь усиливался, и вскоре мы промокли до нитки. Этот самый дождь вспомнился мне потом в Бостоне, когда мистер Райхманн подумал, что я спятила. Вокруг меня люди запрокидывали головы и ловили губами воду. Мэри-Энн опять доставила нам немало беспокойства, отказавшись раскрыть рот; Ханна надавала ей пощечин и зажала нос — только это и помогло. Мистер Харди, указывая куда-то вдаль, сказал, что погода катится ко всем чертям и мы отправимся туда же, если не сумеем трезво оценить обстановку. К тому времени мы настолько промокли и продрогли, что с трудом понимали его слова.

Наутро миссис Кук вылезла из «дортуара» и похлопала меня по плечу.

— Не забудьте накрыться брезентом, а то одеяла намокнут, — сказала она.

Мне казалось, моя очередь еще не подошла, но никто не возражал, и я отправилась в носовую часть, где зарылась в отдающие плесенью одеяла и погрузилась не то что в сон, а в какой-то дрейф внутрь себя. Там, внутри, обнаружились карманы тепла: не просто воспоминания, а отсеки, в которых жизненные обстоятельства стали менее суровыми и непреклонными. Наверное, я сознательно думала только о себе, но уже перестала понимать, что обладаю сознанием. У меня было только тело. Я машинально выполняла команды, будто впала в транс, как миссис Кук некоторое время назад. Тело с интересом фиксировало малейшие физические ощущения, а что происходило вокруг, меня не трогало.

Из ступора меня вывела Мэри-Энн, которая заняла мое место на одеялах, а я отправилась к себе на банку и узнала, что, пока я спала, миссис Кук принесла себя в жертву океану. Я не испытала никаких чувств, кроме легкого любопытства: почему она так поступила? «Харди приказал», — шепнула Ханна, а Грета добавила: «Ты же знаешь, какая она была послушная». Я с ужасом поняла, что обо мне можно сказать то же самое.

Причастность Харди к гибели миссис Кук я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Мои адвокаты замучили меня вопросами, но я лишь повторяла, что все проспала. Вероятно, Ханна в своих показаниях заявила, что я отправилась отдыхать раньше положенного, что никому, кроме больных, не дозволялось спать на одеялах вне очереди и что именно меня не было под брезентом во время этого происшествия. Но ни одной из свидетельниц — ни миссис Кук, которая могла бы подтвердить, что похлопала меня по плечу и отправила в носовой отсек, ни Мэри-Энн, которая заняла место на одеялах после меня, — уже нет в живых, а другие вряд ли помнят о моей непричастности к этой трагедии. Пусть я даже лежала без сна (но это не так) — что бы изменилось? Мистер Райхманн сказал, что адвокаты, представляющие интересы Ханны и миссис Грант, пытались доказать, что у нас была причина бояться мистера Харди, что инцидент с миссис Кук дал нам весомый мотив для последующих действий, но мистер Райхманн мог сколько угодно бомбардировать меня вопросами — я в свидетельских показаниях стояла на своем и честно говорила, что никакого мотива у меня не было и что я при всем желании не смогла бы услышать, что именно мистер Харди сказал миссис Кук.

В общем, когда я выбралась из-под мокрого брезента, миссис Хьюитт, хозяйка гостиницы, ломала руки и содрогалась от бесслезных рыданий. Она призналась, что последней разговаривала с миссис Кук, и у меня не было причин сомневаться, пока не поползли шепотки, будто после этого с нею говорил еще мистер Харди. Мистер Харди не имел привычки беседовать с женщинами наедине, поэтому я решила, что это испорченный телефон, что Ханна с Гретой где-то преувеличили, а может, и приврали. Но сама я ничего не видела и потому оставила свое мнение при себе. Миссис Маккейн, которая путешествовала с миссис Кук в качестве компаньонки, не выказала никаких эмоций. «Что уж теперь?» — только и сказала она.

Дождь затих; утро миновало. Что произошло в тот день, я помню смутно, разве что незадолго до полудня мистер Харди произнес, указав на далекую линию, за которой резко менялись поверхность и цвет воды: «Шторм». А через минуту добавил: «У нас мало времени; давайте принимать решение». Я покрутила головой: нас оставалось тридцать шесть человек; посмотрела на воду, что плескалась у моих щиколоток; с отрешенным волнением понаблюдала, как ветер издалека гонит нам навстречу тревожную рябь — словно я это вспоминала, а не лицезрела воочию, впервые в жизни. Когда до неизбежного оставалось, по словам Харди, пятнадцать минут, его бездонные глаза наконец-то скользнули по мне. «Наша судьба — в ваших руках, — молча говорила я ему. — Командуйте, что нам делать». Он задержал на мне взгляд. Я затрепетала и одновременно воспрянула духом. Впервые за эти дни мне стало тепло. Я поняла: мистер Харди сделает все, чтобы нас спасти.

Волны одна за другой захлестывали шлюпку; мы уже не обращали на это внимания; зато небо вдруг окрасилось зеленовато-желтым цветом, какого мы еще не видели.

— Молитесь, братцы, — сказал Харди, в единый миг развеяв мои надежды.

Люди вокруг меня с отчаянным упорством махали черпаками.

— Бросьте! — закричала я, видя, что уровень воды в лодке поднимается, несмотря на все их усилия. — Мы все равно утонем!

Других возможностей я не видела. Мои руки обхватили грудную клетку, из которой вышел весь воздух.