Летом я неделями корила себя за то, что сделала. Сама себя наказывала каждый день, пока в конце концов после океана пролитых слёз я не нашла способ себя простить.

Простить, но не забыть.

Каким-то образом в ходе всего этого он стал для меня движущей силой, побуждающей вести себя лучше, быть лучше. Никогда больше не ставить себя в положение, при котором мои враги получают преимущество. При котором они могут использовать людей, которых я люблю, против меня же и принуждать меня к чему-либо. И я использовала эту боль — эту незаживающую рану в груди — как топливо для сердца, чтобы оно продолжало биться, когда у меня самой уже не осталось ни на что сил.

Трейс был для меня всем, даже после смерти, но никогда — ни разу — я не позволяла себе даже фантазировать о возможности увидеть его вновь. По крайней мере, не в этой жизни. Подобные слепые надежды лишь сбивают с пути, заставляют сердце мечтать о несбыточном. А я не хочу жить фантазиями. И не могу. Поэтому я отпустила его. Как бы ни было тяжело прощаться, я смогла смириться с потерей и научиться жить дальше.

А теперь он вернулся.

В Холлоу-Хиллс.

Живой.

И не имеет ни малейшего понятия о том, кто я такая.

— Она специально это сделала, — пробормотала я, по большей части сама себе. Как только оцепенение спало, на его место быстро пришло нечто другое. Чистая неприкрытая кипящая ярость. — Она вернула его из мёртвых, преследуя свои больные интересы, и даже не подумала о том, как это скажется на нём. И позаботилась о том, чтобы он забыл обо мне, ведь это позволило ей заграбастать его в свои жадные ручонки. Я уверена.

У меня нет доказательств, но я печёнкой чую. Мороз по коже при одной только мысли.

— И теперь она ждёт, что я просто… даже не знаю… отступлю? — продолжала я, совершенно обескураженная новостями. — Притворюсь, что мы никогда не встречались? Да она с ума сошла. Он должен знать правду о том, что с ним произошло. Он должен знать правду о нас.

Я смотрела, как лес за окном сгущается, постепенно превращаясь в одну размытую тень.

— Единственный человек, которому правда может навредить, это Никки. Поэтому она не хочет, чтобы я ему рассказывала. — Я посмотрела на Доминика в поисках подтверждения, поддержки, но он никак не отреагировал. Это было необычно и мне совсем не понравилось. — Почему ты молчишь?

— А что ты хочешь от меня услышать, ангел? — спросил он спокойным, ровным тоном.

Я долго всматривалась в него, пытаясь прочесть его эмоции… Его мнение.

— Ты ведь не согласен с ней, правда?

— В какой части? — уточнил он, и у меня упала челюсть.

Он что, серьёзно?

— Да в любой, Доминик!

Он провёл тонкими пальцами по линии своего подбородка, словно этот вопрос ему нужно было хорошенько обдумать.

— Считаю ли я, что возвращать его из мёртвых было мудрым решением с её стороны? Определённо нет. Но что сделано, то сделано. С этим уже ничего не поделать, разве что можно убить его снова, — произнёс он с ухмылкой, словно уже мысленно представил себе такой сценарий.

— Не смешно, — разозлилась я. — И что теперь? Ты же не думаешь, что я это так оставлю? Просто забуду обо всём, что было между нами, и спущу ей с рук его стёртую память?

— Справедливости ради, ангел, ты не знаешь наверняка, было ли это сделано намеренно.

Я посмотрела на него как на умалишённого, потому что кто это ещё мог такое сказать?

— Ты издеваешься надо мной, Доминик? Как ещё объяснить то, что он помнит всех, кроме меня?

— Я мало что знаю о некромантии, ангел, но понимаю, что последствия есть всегда. Чем более трагичной была смерть, тем серьёзнее психологическая травма у воскрешённого. И порой мозг находит свой способ справиться с этой травмой — забыть. — Доминик бросил на меня многозначительный взгляд. — Чтобы не взорваться.

Внутри меня всё похолодело, как зимней ночью.

— Хочешь сказать, что он специально меня забыл? — Я сглотнула огромный ком в горле. — Что я реально могу навредить ему правдой?

— Есть такая вероятность.

Моё горло сжалось, словно кто-то душил меня изнутри. И тут в голове промелькнуло сомнение. Я задумалась.

— Ты говоришь это исходя из его интересов или своих?

Мы оба понимаем, что стоит на кону. Я. И для него это очень, очень личное дело. Если он пытается манипулировать мной, пускай даже едва-едва, он об этом сильно пожалеет.

Уж я об этом позабочусь, невзирая на мои чувства к нему.

Он молча смотрел на меня несколько мучительно долгих мгновений.

— И его, и своих, — признался он. Как ни странно, меня тронула его искренность, несмотря на суть его слов. — Я соврал бы, если бы сказал, что мне это не выгодно.

— То есть по сути я не могу доверять тебе в этом вопросе.

Эта мысль вгоняла меня в депрессию. Доминик очень дорог мне. Единственный лучик света в этом больном мрачном мире.

— Нет, ангел, напротив. — Он снова взглянул на меня, губы изогнулись в лукавой усмешке. — Хоть я и признаю, что вся эта ситуация мне на руку, я всё же надеюсь, что ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что моей целью никогда не было просто затащить тебя в постель. Я хочу, чтобы ты стала моей, но не так.