— А-а… невестка пришла… Спасибо.

Наталья подошла к кровати, рядом с ней встал Егорка. На восковое лицо старика садились мухи, но он не отгонял их — не чувствовал или не было сил махнуть рукой. Что-то все-таки знакомое и родное проступало в чертах Вареного, — таким бы, наверно, стало лицо его деда Никиты, доживи он до этого возраста. Никита, солдат старой русской армии, с лихо закрученными усами и винтовкой, глядел с фотографии, которую Егорка любил рассматривать.

Вареный сделал усилие приподняться, но не смог, упал на подушку и зарычал. Глаза его уставились в потолок, на котором рыжие тараканы проложили тропу.

— Попа бы мне… собороваться… — пробормотал он.

— Что? — сказала Наталья не без злорадства. — Всю жизнь храбрился, а теперь хвост поджал!.. Где его возьмешь, попа-то?

— Я то же ему толкую, — высунулась Аграфена из кухни. — В город надо ехать за попом. Да ведь не поедет он.

— Неужели без покаяния умирать?.. На вечные мучения…

Вареный широко раскрыл глаза. Что ему мерещилось? Волосатые черти с кочергами, корчащиеся грешники — кто в котлах, подвешенных над пляшущими языками пламени, кто прямо в огне? Таким Егорка видел ад на лубке, которым была оклеена крышка бабкиной укладки.

Вареный резко повернулся.

— Вот тут, — ткнул он себя в грудь, — горит, жжет… Тут ад!

Он не стонал, а рычал, как рычит бык, почуявший кровь. Егорке и интересно было, и страшно, он жался к бабке и во все глаза глядел на старика.

— Грешник я, великий грешник!.. Сирот брата обижал!.. — громко сказал он и утих.

Аграфена, видно, подумала, что он умер, на цыпочках подошла и заглянула ему в лицо. Наталья махнула рукой, чтобы она отошла.

Немного погодя Вареный открыл глаза и тихо произнес:

— Наталья, ты святая.

— Какая я святая? Грешная, как и все люди.

— Нет, ты святая… Прости меня, окаянного.

— Ты не у меня, ты у ней прощение проси, — кивнула Наталья на Аграфену.

— Она, — скосил он глаза в сторону жены, — она меня простила… Ты, ты прости! Знаю, не достоин я. А ты прости!.. Не дай душе пропасть…

— Боишься? — спросила Наталья.

— Боюсь.

— Понимал ли ты тогда, что плохо делал?

— Головой понимал, а сердце глухим было… Только теперь прозрело… Молю бога, что не допустил до последнего греха. А ведь было в мыслях, крепко сидело, как брат Никита помер… Каюсь, каюсь перед тобой.

— О чем он? — не поняла Аграфена.

Наталья ничего не ответила, ее взгляд был гневным.

— Пустое городишь! — резко оборвала она его. — Я не твоя Аграфена, терпеливица.

Не все рассказывала бабушка Егорке о своих отношениях с деверем, кое-что умолчала. Егорка вдруг ясно представил бабушку молодой и красивой, какой она была на фотографии, правильное и чистое лицо, перехваченная широким поясом талия. Разглядывая фотографию, Егорка не мог до конца понять, что снятая в длинном платье девушка — его бабка. Та осталась там, за чертой, вечно юная, а эта — живет рядом с ним, и она всегда была старой. А оказывается, вот эта самая старуха с ввалившимися глазами была молодой и красивой, так что дух захватывало, как теперь у него при виде Фени.

— Прости!.. — хрипел Вареный.

— Прощаю, и бог тебя простит.

Он закрыл глаза и долгое время так лежал, тяжело, но без хрипа дыша. Лицо его как будто побелело и уже не пугало Егорку. Думалось, он уснул. Но веки снова приподнялись, и на Егорку уставились мутные с прожилками глаза.

— Егоррр… Егоррр… — произнес он его имя так, словно оно состояло из одного длинного раскатистого р. — Племяннушка… А мои — не знаю где…

— О детях вспоминает, — сказала Наталья Аграфене, которая стояла, вытянув шею, и бессмысленно моргала глазами.

— О детях? Ишь ты! — Аграфена подняла фартук и промокнула им свои ясно-голубые глаза.

Вскоре он впал в забытье. Старухи отошли от кровати и сели на лавку.

— Кончается? — спросила Аграфена.

— Недолго уж, — кивнула Наталья.

Она знала все. Да и как ей было не знать, если она прожила такую долгую жизнь и видела смерть близких ей людей. Сидя в ожидании, старухи говорили о похоронах. Аграфена сокрушалась, что в доме ничего нет: ни денег, ни лоскутка на саван.

— Э-э, милая, — говорила Наталья, — как положишь — так и ладно.

— Осудят люди.

— Пусть осуждают.

Вареный захрипел, глубоко вздохнул, и вдруг стало тихо в избе.

Старухи торопливо встали и подошли к кровати.

— Все?

— Нет, сейчас еще вздохнет.

И — верно. Вареный через минуту, когда казалось, что все кончилось, глубоко вздохнул, словно хотел напоследок попробовать вкус воздуха, выдохнул и затих.

— Был человек, и вот уже нет человека, — сказала Наталья.

Смерть была простой и вместе с тем величественной. Дело не в том, что умер Вареный, которого никто не любил, умер человек. Поэтому старухи с Егоркой стояли в каком-то странном оцепенении. Куда ушел дух, который заставлял тело чувствовать, думать, двигаться? Неужели ничего не остается от человека, кроме этого бездыханного тела? Можно ли когда-нибудь узнать, что такое смерть? Вот он, покойник, знает, но он никогда не расскажет об этом. Егорка уже видел рождение человека и вот теперь видит смерть. Как много у жизни тайн! Непонятно было и то, почему Наталья простила Вареного, сделавшего ей столько зла.