Уныло сгорбившись, я ставлю локти на край стола и роняю лицо на ладони.

— Что у вас стряслось, дочка?

— Я не хочу об этом говорить, пап. Не сейчас.

— Он тебя обидел? — слышу в его голосе сквозящее со звоном стали напряжение.

Мягко говоря.

— Я буду с ним разводиться.

Папа со свистом вбирает в грудь воздух.

— Накосячил, значит, — процеживает тихо.

Мягко говоря…

— Пусть только попробует сунуться сюда, я его пополам сломаю, — закипая, грозится отец.

— Не сунется, — бормочу я, поднимаясь со стула. Аппетит резко пропадает. — Знает, что в таком случае целехоньким отсюда не уберется, поэтому не прилетит. Не переживай.

— Варь, что он натворил? — папа стискивает в широкой, огрубелой из-за тяжелого труда ладони хрупкую ложку, сгибая ее в обратную сторону.

Изувечил мою веру в любовь. Надругался над памятью нашей дочери. Сделал достаточно, чтобы вмиг к нему все перегорело. Неожиданно превратился в жестокого незнакомца. Это я и оплакиваю.

— Я пока не готова об этом говорить, папа.

Он отпускает хриплый натужный вздох и еле заметно кивает головой.

— Варя, ты справишься?

— Я пережила самую страшную потерю в своей жизни. Меня больше ничего не пугает.

Папа вздрагивает, ужасаясь то ли моей пугающе мирной улыбке, то ли убийственно спокойному тону; или этой комбинации.

Три минус один ничему не ровняется.

Полтора года назад

«А вы не думали о том, что ваши следующие дети будут автозаменой умершим?».

Какой только грязи не напишут в комментариях. Эти нелюди, сочиняющие подобную чушь, хотя бы на секунду включили мозг, чтобы прикинуть, какую боль причинят своими высказываниями? Осознают, с каким неистребимым страхом в себе живут женщины, осмелившиеся на то, чтобы вести борьбу за жизнь и ее продолжение, а не топиться в горе окончательно? Или некоторые пользователи делают это намерено, дабы вызвать волну бурных споров?

Я запиваю подступившую тошноту горячим какао на сливках и закрываю вкладку с ссылкой на тематический форум, посвященный планированию беременности после трагедии галактического масштаба под названием «Я похоронила своего ребенка».

На этот комментарий я наткнулась случайно, когда искала мысли женщин, столкнувшихся с похожей ситуацией и отчаянно пытающихся подготовиться — морально и физически — к следующей беременности. Теперь же мне хочется пойти в душ и отмыться от этой грязи, каким-то чудом прошедшей алгоритмы сайта и отобразившейся в комментариях.

Было ошибкой заглянуть сюда накануне консультации с гинекологом.

И даже сейчас, когда до назначенной встречи с врачом остается меньше суток, мне хочется все отменить и не рыпаться. Боюсь, что анализы будут плохими. Боюсь, что не справлюсь психологически на последующих этапах планирования. Боюсь, что жестокие слова анонима про автозамену ушедших в иной мир детей отчасти правда, несмотря на яростное и всецелое отрицание с моей стороны. Боюсь копнуть глубже в причины, по которым вновь хочу подержать на руках младенца после долгих часов мучительных родов.

До недавнего времени я не осмеливалась подпускать близко к сердцу мысли о ребенке. Казалось, что я предам Ксюшу, если заменю ее кем-то другим. Но правда в том, что ей не будет замены. Никогда. Ни в одной из ипостасей, в которых наши судьбы переплетутся как матери и дочери. Пока дышу я, она продолжит существовать вместе со мной. В моей памяти, в моих разговорах о ней, в бельгийских вафлях на завтрак и ее любимом розовом единороге, периодически нуждающемся в уходе.

Время мчится вперед, а моя репродуктивность идет на спад. Часики тикают, как говорят. После сорока эта раздражающая фраза резонирует со мной как никогда прежде.

Я в сотый раз заглядываю в свой телефон, бегло перечитываю уведомительную смс-ку из женской консультации о назначенном на завтра приеме и блокирую экран, слыша, как из ванной выходит Матвей с низко сидящим на бедрах полотенцем.

— С легким паром, — слабо улыбаюсь мужу.

Он взъерошивает влажные волосы, приближается и чмокает меня в макушку.

— Спасибо, зай.

Собирается уйти, но я оборачиваю вокруг обнаженного мужского торса руки и прижимаюсь щекой к его животу.

— Ты очень вкусно пахнешь.