— Кому вы доверяете, детектив Риццоли? — снова заговорил с ней Джо.

Джейн подняла голову, еще не совсем понимая, чего от нее хотят.

— Должен быть человек, которому вы доверяете, — сказал он. — Кто-нибудь из ваших коллег. Тоже коп. Например, ваш напарник.

Она слабо покачала головой.

— Я не понимаю, о чем вы.

— А если я приставлю пистолет к вашей голове?

Она оцепенела, когда Джо вдруг поднял пистолет и приставил дуло к ее виску. Риццоли слышала, как охнула администратор. Почувствовала, как отшатнулись в сторону заложники, сидевшие по бокам.

— А теперь скажите, — потребовал Джо холодным, рассудительным тоном. — Есть человек, который ради вас подставил бы свой лоб под пулю?

— Зачем вы это делаете? — прошептала она.

— Я просто спрашиваю. Кто бы рискнул своей жизнью ради вас? Кому бы вы доверили свою жизнь?

Она уставилась на руку, сжимавшую пистолет, и подумала: это проверка. Но я не знаю ответа. Я не знаю, что он хочет услышать от меня.

— Скажите, детектив. Есть человек, которому вы безгранично верите?

— Габриэль… — Она сглотнула. — Мой муж. Я доверяю своему мужу.

— Я не имею в виду вашу семью. Я говорю о человеке с такой же корочкой, как у вас. Мне нужен кристально чистый человек. Тот, кто выполнит свой долг.

— Почему вы спрашиваете?

— Отвечайте на вопрос!

— Я уже сказала вам. Я дала ответ.

— Вы сказали, это ваш муж.

— Да!

— Он полицейский?

— Нет, он… — Она запнулась.

— Кто он?

Джейн выпрямилась. И посмотрела теперь уже не на пистолет, а прямо в глаза человеку, который держал его.

— Он агент ФБР, — сказала она.

Некоторое время Джо молча смотрел на нее. Потом перевел взгляд на свою напарницу.

— Это меняет дело, — произнес он.

У нас появилась новенькая.

Сегодня утром к дому подкатил фургон, и мужчины внесли ее в нашу комнату. Весь день она отсыпалась на Алениной койке, отходила от таблеток, которыми ее напичкали перед поездкой. Мы все разглядываем ее — лицо у нее бледное, будто высеченное из полупрозрачного мрамора, и совсем не похоже на живое. Дышит она еле слышно, но, когда выдыхает, прядка ее светлых волос приходит в движение. У нее маленькие руки — совсем кукольные, думаю я, разглядывая кулачок и большой палец, прижатый к губам. Даже когда в комнату заходит Мамаша, девушка не шевелится.

— Разбудите ее, — приказывает Мамаша.

— Сколько ей лет? — спрашивает Алена.

— Я же сказала, разбудите ее.

— Она совсем ребенок. Сколько ей? Двенадцать? Тринадцать?

— Достаточно взрослая, чтобы работать. — Мамаша подходит к кушетке и трясет девушку. — Вставай! — рявкает она, срывая одеяло. — Слишком долго спишь.

Девушка вздрагивает и переворачивается на спину. И вот тогда я замечаю синяки на ее предплечье. Она открывает глаза, видит нас, склонившихся над ней, и в тот же миг ее хрупкое тельце напрягается в испуге.

— Не заставляй его ждать, — говорит Мамаша.

Мы слышим, как к дому подъезжает машина. Уже стемнело, и, выглянув в окно, я вижу свет фар, мерцающий за деревьями. Хрустя колесами по гравию, машина тормозит во дворе. Первый вечерний клиент, с ужасом думаю я, но Мамаша даже не смотрит на нас. Она хватает новенькую за руку и стаскивает с кровати. Полусонная девушка, пошатываясь, бредет за ней следом.

— Откуда они взяли такую малявку? — шепчет Катя.

Мы слышим звонок в дверь. Мы привыкли вздрагивать от этого звука, возвещающего о прибытии очередного мучителя. Мы замираем, прислушиваясь к голосам внизу. Мамаша приветствует клиента по-английски. Мужчина немногословен. Потом на лестнице раздаются его тяжелые шаги, и мы пятимся от двери. Он проходит мимо нашей комнаты и идет дальше по коридору.

Снизу доносится протестующий вопль девушки. Мы слышим звук пощечины, всхлипывание. И вновь шаги по лестнице — это Мамаша тащит девушку в комнату клиента. Хлопает дверь, и Мамаша уходит, оставляя девочку с мужчиной.

— Сука, — бормочет Алена. — Гореть ей в аду.

Но по крайней мере сегодня мне не придется страдать. От этой мысли мне сразу становится стыдно. И все-таки я не могу от нее отделаться. Пусть лучше она, чем я. Я подхожу к окну и устремляю взгляд в ночь, в темноту, которая не видит моего стыда. Катя натягивает на голову одеяло. Мы все пытаемся не слушать, но даже закрытая дверь не заглушает девичьих криков, и мы можем себе представить, что он сейчас с ней делает, потому что сами прошли через это. Меняются только лица мужчин; боль, которую они причиняют, неизменна.

Когда все кончено и крики смолкают, мы слышим, как мужчина спускается по лестнице и выходит из дома. Я вздыхаю с облегчением. Больше не надо, думаю я. Пожалуйста, пусть сегодня больше не будет клиентов.

Мамаша поднимается по лестнице, чтобы привести девушку назад, и надолго воцаряется тишина. И вдруг Мамаша опять проносится мимо нашей двери и снова бежит вниз по лестнице. Мы слышим, как она говорит с кем-то по мобильному телефону. Голос тихий, но взволнованный. Я смотрю на Алену; интересно, поняла ли она, в чем дело. Но Алена не смотрит на меня. Она сидит на своей койке, ссутулившись и сжав руки в кулаки. За окном что-то порхает и кружится, словно белые мотыльки.