Но если бы она прикоснулась к нему, он был бы потерян. Точно так же, как в карете, когда он попробовал ее на вкус, точно так же, как той ночью в библиотеке, когда он поцеловал ее.

Поэтому он держал ее за запястья, прижав их к своей ладони так, что дерево двери впивалось в костяшки его пальцев, а не в ее чувствительную кожу. Он не торопился, лаская только ту плоть, которая была естественно обнажена из-за выреза ее платья. Еще один урок. Страстное желание не требовало обнаженности.

Она быстро училась. Ее губы приоткрылись, дыхание прерывалось, когда оно входило и выходило из ее легких. Голубизна ее глаз потемнела, серый цвет стал серебристым. Ее длинные золотистые ресницы затрепетали, а затем она широко открыла глаза, как будто решив выдержать его взгляд, быть дерзкой, а не умолять.

Но в конце концов она это сделает.

Он повернул руку так, что теперь костяшки его пальцев, более грубые, чем кончики пальцев, скользили по шелковистому пространству. Как она могла быть такой чертовски мягкой?

Как получилось, что от нее пахло свежесрезанными гардениями? Конечно, она не принимала ванну после того, как закончила свой ланч. Он крепко зажмурился. Ему не нужно, чтобы образ ее, отмокающей в ванне, заполнял его голову. Вода стекала по этим прекрасным грудям, которые он ласкал, целовал, сосал. Ах, увидеть бы их сейчас при свете. Чтобы узнать, были ли эти соски темными или розовыми. Чтобы узнать все ее различные оттенки.

Но это было не то, куда нужно было направить этот урок. Не туда, куда это должно пойти, если он хотел сохранить контроль.

Он открыл глаза, с благодарностью увидев, что ее глаза все еще открыты, и он мог погрузиться в их глубину. Это была опасная капитуляция, но он мог ограничить продолжительность своего плена. Он прижался губами к ее щеке.

— Ты знаешь, что у тебя три веснушки?

— Я их ненавижу.

— Не надо. Они обладают способностью гипнотизировать. У тебя было больше, когда ты была ребенком?

— Да.

Ему бы хотелось увидеть ее тогда. Вероятно, он бы немилосердно дразнил ее и потом ненавидел бы себя за это. Молодые парни могут быть такими идиотами, не понимая, что в конечном итоге девушка превратится в красивую женщину.

Он запечатлел поцелуй в уголке ее рта. Она повернула голову, чтобы завладеть его ртом. Он отстранился.

— Нет. Мы не будем целоваться.

— Почему нет?

Потому что тогда он потерял бы контроль.

— Потому что это не обязательно для соблазнения.

Он провел губами по ее шее, и она испустила вздох, смешанный со стоном. Его брюки стали слишком тесными. Искушение прижаться к ней было сильным, но он сдержался, держал нижнюю часть тела подальше от нее, хотя это чуть не убило его.

Он почувствовал давление на свою руку, когда она попыталась вырваться из его хватки, как будто ей нужно было прикоснуться к нему так же сильно, как и ему к ней. Было неправильно испытывать такой прилив удовлетворения, но он держал ее в оковах, зная, что ее физическая сила не сравнится с его. И все же она не была слабой. Слабая женщина не смогла бы поставить его на колени, а она обладала этой властью с того момента, как принесла ему первый скотч.

С помощью улыбки она могла бы унизить его. Своим смехом могла бы уничтожить его. Взглядом из-под полуопущенных ресниц лишит его способности мыслить или рассуждать здраво. Одним движением пальца покорить его.

Ее тело извивалось и напрягалось, когда он лизал, покусывал и царапал зубами ее горло, в то время как его широкая рука скользила по всей длине ее узкого торса, по груди, опускаясь на талию, ложась на ее бедра. Обхватив одну округлую ягодицу, скользя вниз по ее бедру, пока он не смог поднять ее ногу, чтобы обхватить его талию, открывая ее для него.

Если она не прикоснется к нему, то умрет. Но он, казалось, был настроен ее убить.

Как могло возникнуть такое отчаяние, когда он касался такой малой части ее тела?

Когда он начал водить пальцами по ее коже, она ожидала повторения прошлой ночи с расстегнутыми пуговицами, обнаженной плотью, его ищущим языком и исследующими руками. Но он оставил ее одежду нетронутой и тем самым заставлял ее сходить с ума от желания.

Обхватив его бедро ногой, она приподнялась на цыпочки, стараясь создать достаточную расслабленность в своем теле, чтобы она могла прижаться к нему как можно ближе, но он стоял за пределами ее досягаемости. Ее стон был почти стоном отчаяния.

Продолжая прикасаться к ней, его рука скользнула под ткань платья, пока его проворные пальцы не сомкнулись вокруг ее лодыжки.

Она чувствовала, что он замер, как олень, попавший в поле зрения охотника. Возможно, он не ожидал почувствовать обнаженную плоть, которую юбки обычно скрывали. Поскольку у нее не было планов выходить на улицу, она не позаботилась о чулках или туфлях, а надела только тапочки.

Триумф от того, что она удивила его, захлестнул ее. Его рот сильнее прижался к ее горлу. Его дыхание стало прерывистым, как будто потребность в более глубоких прикосновениях, охватившая ее, охватила и его.