— Какой чудовищный рассказ, — очнулся Маркович. — Шмитц, вот это уже совсем некрасиво.

— Честно говоря, Шмитц, я даже не знаю, хочу ли теперь сидеть с тобой на одной террасе, — добавил Марио. — Или ты пошутил?

Шмитц смотрел на всех поверх аперитива, его водянистые глаза сияли.

— Тудман, а ты что скажешь? — спросил он. — В конце концов, это твоя канатная дорога.

— Канатная железная дорога, — поправил Йосип, положил деньги за кофе на чек и встал. — Мне тоже кажется, что лучше тебе по субботам здесь не появляться.

— Это свободная страна! — воскликнул Шмитц вызывающе. — Я могу сидеть где захочу!

— Ничего подобного, — грубо парировал Маркович, а Марио добавил:

— Думаю, мы все с этим согласны, Шмитц. Тебе больше не место в этой компании.

— А разве не Кневичу решать?

— Кневич уже проголосовал ногами, — нашелся Йосип и снял китель с подлокотника.

— Кантор, Хорнштейн, Чичек, — нараспев перечислял Шмитц. Это были фамилии исчезнувших еврейских семей из городка и окрестностей.

Заскрежетали стулья, теперь все встали. Старый Шмитц, ведомый нездоровой потребностью сделать еще хуже, продолжал:

— Голдринг, Бенайм…

Йосип поправил пиджак и взял слово для последней, уничтожающей реплики. Его голос дрожал от негодования, звучал ниже и грубее обычного:

— Очевидно, что вся эта история — продукт твоего больного воображения. Для такого наш фуникулер никогда не использовался. Ты сказал, что вагон с Гиммлером поднимался быстрее обычного? Тут ты попал впросак. Если мой поезд едет быстрее, чем шесть целых восемь десятых километра в час, он автоматически сбрасывает скорость.

Солнечным июньским днем Андрей снова катил за городскую черту, чтобы оставить дань под высоковольтной мачтой. Он почти не сомневался, это стало своего рода ритуалом. В последнее время он и самому себе казался более уравновешенным, наслаждался жизнью — постоянным назначением на государственную службу, беседами с Йосипом, преклонением его жены. И своей борзой, которую, пока было лето, он все чаще брал на прогулки, чтобы та побегала по пляжу на радость зрителям. И он опять занялся фотографией. Сегодня он тоже прихватил камеру — взбираясь на склон в прошлый раз, он заметил несколько особенно красивых бабочек-перламутровок.

Ветерок, дувший с мерцающей бухты в сторону берега, приносил соленый запах моря и заставлял трепыхаться куски целлофана, защищавшего заброшенные маленькие огороды по сторонам от дорожки. Андрей оставил позади падающую вперед оконечность скалы и, как обычно, тщательно пристегнул велосипед к проржавелому трактору.

Перед тем как начать подъем, он удостоверился, что ключи, банка колы, камера и конверт в заплечной сумке. Банкноты он взял из другого конверта, который днем ранее извлек из-под бетонного блока на Миклоша Зриньи.

На прогулку до нужной высоковольтной мачты уйдет как минимум полчаса. Она стоит на скудной каменистой лужайке последняя и самая высокая на этом участке горной гряды. Между бетонными блоками, на которых покоится столб, густые заросли колючего кустарника. В них и спрятан неприглядный белый пластиковый контейнер с круглой крышкой — из-под овечьего сыра с острова Паг, вероятно подобранный где-то на обочине. Блеклые синие цифры срока годности напомнили Андрею о том, сколько времени продолжается вся эта чехарда.

Дойдя до края лужайки, он остановился и повесил фотоаппарат на шею, так как в прошлый раз именно здесь видел перламутровок. Он вставил цветную пленку с высокой светочувствительностью. Как обычно, ни души. Дойдя до высоковольтной мачты, он положил сумку в траву и опустился на колени.

На белом контейнере сидел аполлон, pamassius apol, — самая красивая и редкая бабочка Хорватии, которая обычно встречается только в Национальном заповеднике.

Андрей осторожно поднял камеру. Это был роскошный экземпляр, с шестью круглыми красными пятнами на белых, дрожащих на ветру, распахнутых крыльях.

Достойную календаря фотографию испортит банальный белый пластиковый контейнер, но для верности он все же сделал несколько снимков. Если бабочка взлетит, то уже неизвестно, где приземлится.

Второй шанс действительно не представился. Когда Андрей подошел ближе, бабочка взлетела, даже не попытавшись сесть на фотогеничный цветок, и он быстро потерял ее из виду.

— Жаль, что этот контейнер в кадре, — посетовал Шмитц, когда они вместе рассматривали снимки. — Получилась бы прекрасная открытка.