— При чем тут Баттиста?.. Я не согласен и с Баттистой… Но прямо скажу, если бы мне пришлось выбирать между вами двумя, я, несомненно, выбрал бы не вас, а Баттисту… Извините меня, Рейнгольд, но я считаю, что нужно либо ставить «Одиссею» так, как ее написал Гомер, либо вообще отказаться от этой затеи.

— Значит, вы предпочитаете этот раскрашенный маскарад с голыми женщинами, страшилищем Кинг-Конгом, танцами живота, бюстгальтерами, драконами из папье-маше и демонстрацией мод?

— Я этого не говорил, я сказал: предпочитаю то, что написал Гомер.

— Но «Одиссея» Гомера это как раз то, о чем говорю я, наклоняясь вперед, произнес он убежденно, это моя «Одиссея», Мольтени.

Неизвестно почему, мне вдруг захотелось оскорбить Рейнгольда: его фальшивая дежурная улыбка, скрывающая властность и упрямство, его дурацкие ссылки на психоанализ показались мне в тот момент просто невыносимыми. Я со злостью проговорил:

— Нет, Рейнгольд, гомеровская «Одиссея» не имеет ничего общего с вашей. И я вам скажу даже больше, раз вы сами меня к этому вынуждаете: «Одиссея» Гомера меня восхищает, тогда как ваше толкование вызывает у меня чувство омерзения!

— Мольтени! На этот раз Рейнгольд, кажется, был действительно возмущен.

— Да, чувство омерзения! повторил я, приходя во все большее возбуждение. Ваше постоянное желание принизить, опошлить гомеровского героя, потому что вы не в силах воссоздать его таким, каков он у Гомера, эти попытки во что бы то ни стало развенчать его мне отвратительны, и я ни за что не буду во всем этом участвовать.

— Мольтени… погодите, Мольтени.

— Вы читали «Улисса» Джеймса Джойса? в бешенстве прервал его я. Вы знаете, кто такой Джойс?

— Я читал все, что относится к «Одиссее», отвечал Рейнгольд, глубоко уязвленный, но вы…

— Ну так вот, продолжал я, совсем обозлившись, Джойс тоже по-новому интерпретировал «Одиссею»… И в ее модернизации или, лучше сказать, в ее опошлении он пошел гораздо дальше вас, дорогой Рейнгольд… Он сделал Улисса рогоносцем, онанистом, бездельником, импотентом, а Пенелопу непотребной девкой… Остров Эола превратился у него в редакцию газеты, дворец Цирцеи в бордель, а возвращение на Итаку в бесконечные ночные шатания по улочкам Дублина, с остановками в подворотнях, чтобы помочиться… Но у Джойса все же хватило благоразумия оставить в покое средиземноморскую культуру, море, солнце, небо, неизведанные земли античного мира…

У него нет ни солнца, ни моря… все современно, то есть все приземлено, опошлено, сведено к нашей жалкой повседневности… У него все происходит на грязных улицах современного города, в кабаках, борделях, спальнях и нужниках… А вам не хватает даже этой последовательности Джойса… Вот почему я предпочитаю Баттисту с его бутафорией из папье-маше… Да, предпочитаю Баттисту… Вам хотелось знать, почему я не желаю работать над этим сценарием… Теперь вы знаете.

Я упал в кресло, обливаясь потом. Рейнгольд нахмурил брови и посмотрел на меня сурово и строго.

— Итак, вы заодно с Баттистой?

— Нет, совсем не заодно с Баттистой… Я просто не согласен с вами.

— И все же, сказал Рейнгольд, неожиданно повышая голос, вы не просто не согласны со мной… Вы заодно с Баттистой.

Я вдруг почувствовал, как от лица у меня отхлынула кровь, я, видимо, смертельно побледнел.

— Что вы хотите этим сказать? спросил я изменившимся голосом.

Рейнгольд вытянул вперед шею и прошипел совсем, как змея, почувствовавшая опасность:

— Я хочу сказать то, что сказал… Баттиста обедал сегодня со мной. Он не утаил от меня своих планов и того, что вы их разделяете… Вы, Мольтени, не просто расходитесь со мной во взглядах, вы заодно с Баттистой, чего бы он ни пожелал… Искусство для вас не имеет значения, для вас важно только, чтобы вам платили… В этом-то все дело, Мольтени. Вам нужно, чтобы вам платили, на любых условиях.

— Рейнгольд! крикнул я.

— Я раскусил вас, дорогой мой, не унимался он, и скажу вам прямо в лицо: на любых условиях!

Мы стояли друг против друга, тяжело дыша, я белый как бумага, он красный как рак.

— Рейнгольд! повторил я так же резко и звонко. Но я почувствовал, что теперь в моем голосе звучит не столько негодование, сколько глубокая скорбь. Это «Рейнгольд» заключало в себе скорее мольбу, чем гнев оскорбленного человека, который может перейти от угроз к действию. Все же я и сейчас еще готов был отвесить режиссеру пощечину. Но не успел этого сделать. Странно, я считал его толстокожим человеком, а Рейнгольд, видимо, уловил в моем голосе боль и сразу же взял себя в руки. Подавшись немного назад, он произнес тихо и примирительно:

— Простите меня, Мольтени… Я сказал то, чего не думаю.

Я судорожно мотнул головой, словно говоря: "Прощаю вас", и почувствовал, что глаза мои наполнились слезами. После минутного замешательства Рейнгольд проговорил:

— Ну, хорошо, я понял… Вы не хотите участвовать в работе над сценарием… И уже предупредили об этом Баттисту?

— Нет.

— А собираетесь его предупредить?

— Скажите ему об этом вы… Думаю, я больше не увижусь с Баттистой.

Немного помолчав, я добавил: