Лакей хотел уйти.

– Стой!
– кричит барин.
– А я, господа, люблю под дождичек спать чтобы этак на дворе у-у-у-у! шлеп-шлеп-шлеп... так-то любезно спится под ливень, - а нынче, как назло, солнце так и печет; ну, так я себе искусственный дождик делаю - у меня на это девки да парни... Как жаркий день, так у меня и дождь... Так слушай, Епишка, скажи старосте, чтобы нарядил сейчас десять девок и десять парней на дождик, да чтоб живо... Ступай!

– Как же это вы дождь девками делаете?
– спросил Бурцев, лениво улыбаясь.

– А вот как! Наряжает староста десять парней с ковшами да десять девок с ведрами; парни это взлезают на крышу, да там и становятся по коньку в ряд, парень к парню, с ковшами: а девки таскают из речки воду да и подают ее на крышу; для подачи наряжается два "подателя", которые стоят на лестницах, приставленных к крыше, и передают ведра "ливням" - так парни на крышах называются... Ну, парни, приняв ведра, ковшами и льют воду на крышу, да только в ту сторону, где моя спальная... Ну, вода-то и шумит по крыше: у-у-у-у, точно ливень... А мне так-то сладко спится... Прощайте, господа, пойду разденусь...

"Ну, барщина!
– подумал Бурцев, - такой я еще и не видывал".

И наши друзья, отдыхая в прохладном флигеле и попивая холодный квас да мед, все время слышали - не то чтобы ливень, а какое-то шлепанье и журчанье воды по соседству.

Когда они вышли, то увидели, что Митя и барышни все уже приготовили для экспедиции по грибы: к двум прежним корзинкам прибавилась еще третья.

Сборы были коротки - и экспедиция двинулась в путь. Впереди с корзинками в руках шли Митя и господин Талантов. Последний, под влиянием прочитанной им в слащаво-сантиментальном карамзинском вкусе повести "Келадонь и Амелия", страсть которых была дружество, основанное на добродетели и невинности, вообразив себя "Келадоном", а младшую Кульневу "Аме-лиею", теперь, после скандала со скворцом, чувствовал, что он окончательно упал во мнении своей "Амелии" и находился в самом мрачном настроении духа. Со времени скандала он ни разу не смел поднять на нее своих огорченных взоров.

Бурцев шел с старшею богинею, Дурова - с младшей. Первая пара весело болтала; у второй же разговор совершенно не вязался.

Наконец они и в лесу... Пары разбрелись по разным направлениям... Дурова и Надя Кульнева остались вдвоем; долее молчать нельзя - тяжело, невыносимо... А тут как назло - ни одного гриба!

Лес становится все гуще и гуще... Одиночество абсолютное...

– Вы довольны книгами, которые я вам привез в последний раз? решается наконец Дурова; но голос ее какой-то странный, точно чужой...

– Да... я так благодарна вам... С этими книгами я точно сама переродилась...

– Я понимаю вас - то же было и со мной, особенно после знакомства со Сперанским и нескольких бесед с ним... Что за возвышенная душа! Как бы я хотел всегда оставаться в Петербурге!

– А ваша служба?
– робко спросила девушка, нагибаясь к земле, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– Служба! Бог с ней... Я избрал эту жизнь как крайность.

– И вы б бросили полк?
– еще робче и тише спрашивает.

– Да... Есть призвание благороднее войны.

– А товарищи? Друзья?

В этом вопросе слышатся уже слезы... Горло они заливают и сдавливают... вот-вот брызнут... Дурова слышит это, чувствует... Ей становится невыносимо жаль бедной девочки...

– Друзья... да...

– А знакомые?.. а мы?..

Это мука! это пытка с обеих сторон... Дурова не выдерживает...

– Надежда Григорьевна... умоляю вас... выслушайте меня, - говорит она, взяв руку своей спутницы.

Девушка вся задрожала от этих слов...

– Я - низкое, недостойное создание!
– страстно заговорила Дурова. Простите меня...

– За что?
– с страстным же, стыдливым восторгом воскликнула девушка: - Я люблю вас - разве вы не видите?

– О! я низкое существо! я не должен этого слушать...

– Нет! Нет!
– повторила обезумевшая барышня: - Я люблю вас, я давно люблю вас... вот я вся ваша!

И она, широко раскрыв руки, обвилась ими вокруг шеи мнимого мужчины... "Я люблю... я умру без вас... я твоя..." - шептала она то, что обыкновенно шепчут безумные люди.

– Надя! Надечка! Друг мой! Девочка бедная, опомнись!
– заговорила Дурова каким-то странным голосом...
– Я не мужчина... Я такая же Надя, как и ты... Разве твоя грудь не чувствует этого?

И действительно, женская грудь ощутила, как-то инстинктивно ощутила не мужскую грудь...

Как ужаленная, с безумными глазами, в которых горел стыд, отвращение, ненависть, отскочила обманувшаяся женщина от другой...

Ночью она уже металась в бреду... Нравственное потрясение было так сильно, что нервная горячка едва не свела молодую жизнь в могилу... Все думали, что она простудилась в лесу. В бреду она бормотала несвязные речи, ж можно было иногда расслышать: "Женская грудь... Надя... она тоже Надя... женская грудь - лягушка, я не хочу ее... не надо - не надо... уведите ее она всех обманывает... она жаба... я любила - фу, какую гадость..."