Вдруг с городской, охваченной пламенем половины моста послышался отчаянный вой собаки. "А вить это, братцы, Жучка воет", - заговорили гусары, палившие мост. "Она, она и есть: ее голос, Жучкин..." - "Где Жучка!" - встрепенулся Пилипенко, который так усердно работал, обдираяя и швыряя доски в воду, что не заметил собачьего воя. "Да вон там, чу, осталась - ишь молится бедная псина..."

Мускулы старого, сурового лица дрогнули у Пилипенко, и он растерянно посмотрел на ту сторону моста, объятого пламенем. За этим пламенем выла собачонка. Пилипенко как сумасшедший бросился вдоль уцелевшего моста к берегу, ничего не видя, наталкиваясь на товарищей и бессвязно бормоча что-то вроде молитвы или заклинанья. Сбежав с моста и остановившись у воды, он хрипло-надорванным голосом закричал: "Жучка! Жучка! ана-на-на! ана! Жучка! Жучка!" Собака, как видно, узнала его голос и жалостно завизжала.

Пилипенко наскоро сбросил с себя сапоги, куртку, штаны, перекрестился, кинулся в воду и поплыл, силясь поднять выше седую голову и крича почти в слезы: "Жуча! Жучушка! сюда! сюда! а-на-на!"

Собачонка поняла, в чем дело, и бултыхнулась в воду. Вынырнув из воды и фыркая, она быстро начала молоть передними лапками по воде... На мосту послышался взрыв хохота.

Между тем в то время, когда уланы и гусары жгли Зеленый мост, Наполеон вступал в Вильну с противоположной стороны. Городские власти, большею частью те самые лица, которые в эту ночь танцевали в закретском замке на одном паркете с русскими офицерами или которые по старости или по тучности своей не танцевали, а просто любовались танцующими и старались уверить русских в вечной дружбе, - эти самые лица, в национальных польских костюмах, с кокардами из национальных польских цветов, на массивном золотом блюде подносили Наполеону массивные золотые ключи от города и приветствовали его, как своего избавителя. Лицо счастливого победителя полумира выражало скорее добродушие, чем величие. Его собственное счастье, счастье бешеное, неслыханное в истории мира, а с другой стороны - несчастье и полная неудачливость и неспособность всех, с кем ему приходилось иметь дело, до того избаловали его, что ему все казалось легким, возможным и самым простым делом. Вчера Берлин покорно подносил ему свои ключи, третьего дня Вена, сегодня Вильна, завтра - эта la sainte Moskwa [Святая Москва (франц.)]; все это так просто, так естественно, что нельзя было к этому не привыкнуть и не относиться с полным добродушием, все равно как будто бы это подносили ему его утреннюю чашку кофе.

– Eh bien! [Вот и прекрасно! (франц.)] - промычал он ласково, взглянув на чудовище-ключ и с ключа перенося свои светло-серые, донельзя прозрачные глаза на бритые и усатые лица депутации города.
– Eh bien! А я полагал, что Вильна обойдется мне в тридцать тысяч...

Увидав пожар и узнав, что это русские, отступив за реку, зажгли мост, Наполеон тотчас же, в сопровождении Мюрата, короля неаполитанского, Даву и других маршалов, поехал к Зеленому мосту, сопровождаемый восторженными криками толпы - "нех жие! нех жые!" Огонь с догоравшего моста перекинулся между тем на ближайшие к воде постройки и угрожал городу. Наполеон тут же распорядился немедленным тушением пожара, сошел с лошади и сел на брусья, сложенные на пристани. Маршалы и литовская знать полукругом, в почтительном отдалении, стояли, переминаясь на месте. Пройдя спокойным и ясным взором по рядам присутствовавших, император остановил его на графе Папе, в глазах которого больше, может быть, чем у всех остальных, светилась ребяческая, восторженная радость. Граф почтительно приблизился. Наполеон с улыбкой сказал:

– Говорят, Литва славится своим пивом, как Москва квасом - du kouasse... а я, кстати, пить хочу.

Граф Пац стремительно, словно юный пахоленок, бросился в сторону, не отводя глаз от лица Наполеона, метнулся к толпе знати и исчез, чтобы немедленно утолить державную жажду властителя судеб полувселенной, и через несколько минут уже стоял перед ним с серебряным подносом, на котором массивный золотой кубок пенился пивом. Наполеон выпил и крякнул, как простой смертный, смакуя губами.

– Добрэ пиво!
– произнес он по-польски с сильным французским акцентом.

Историческую фразу эту, эти два польских слова польские хроники с благоговением занесли на свои страницы. А графиня Шуазель-Гуфье, урожденная полька, панна Тизенгауз, в то время молоденькая и, если верить ее "Запискам", неотразимо очаровательная девушка, записав эту историческую фразу Наполеона, с горечью разочарования прибавляет: "И вот - в ту же минуту явились люди, готовые идти за него в огонь".

В то же время войска французские, итальянские, испанские, португальские и других всевозможных национальностей, а равно польские вступали в город всеми улицами, которые, украшенные флагами и махающими с балконов и окон "хустечками", словно открывали дорогим гостям свои объятия. "Полк князя Доминика Рад-зивилла, - говорит панна Тизенгауз в своих "Записках", или "Воспоминаниях", - прошел по нашей улице: то были польские уланы в своих прелестных мундирах со значками из польских цветов. Я стояла на балконе замка. Они с улыбкой отдавали мне честь. И в первый раз в жизни я увидела поляков! (То есть не литовцев, а настоящих поляков.) Слезы восторга и радости полились из моих глаз - я сознала себя полькой! И эта минута была восхитительна; но как она была коротка!"

За польскими уланами Радзивилла шла неаполитанская гвардия герцога де-ла-Рокка - Романа, невиданного красавца, за эту невиданную красоту прозванного Аполлоном Бельведерским. Прелестная гвардия его шла точно на парад, на показ своего изящества всему миру: в великолепных ярко-малиновых гусарских куртках и в белых, тонкого сукна, словно женских, плащиках, мотыльками взвивавшихся на плечах красавцев юга - все это было восхитительно для Неаполя, для паркета, для южного солнца... А их ожидали московские снега и вьюги... Но кто об них думал!

Все радовалось и ликовало на улицах, на площадях. По лицам старых литвинов и молодых литвинок катились слезы умиления.

В тот же день Наполеон принимал во дворце все литовское дворянство. На лице его покоилось все то же добродушие довольства и удовлетворенности.

– Почему русские не захотели дать мне сражение?
– спросил он скороговоркой, ни к кому не обращаясь.
– Выгоды были на их стороне.

– Ваше величество внушаете им ужас, - отвечал стоявший впереди других старый конфедерат, сражавшийся когда-то с русскими под знаменами Косцюшки.

При атом ответе Наполеон, говорят современники, "отскочил, как бы ужаленный осой". Он на опыте уже испытал, что не "ужас" на уме у северных варваров, а что-то другое, непонятное ему пока. Кучи невероятной бессмыслицы - говорят сами поляки, современники и очевидцы, - пришлось Наполеону выслушать, пока он обходил ряды литовского панства. Только мимо одного польско-литовского магната, мимо графа Тизенгаузена, отца прелестной сочинительницы панны Тизенгауз, император прошел, не удостоив его ни одним словом: все заметили это, и в то же время всем бросилась в глаза невиданная дотоле вещь - голубая, яркая, так и бьющая в глаза, так и кричащая своей обидной яркостью - голубая лента русского Белого Орла на груди у дерзкого графа... Да, это небывалая дерзость перед лицом великого императора! За то он и не удостоил безумца даже кивком пальца, движением державных ресниц.