– Что тебе надобно, друг мой?
– вдруг прозвучал над ее ухом добрый старческий голос.

Она подняла голову; глаза ее встретились с ласковым глазом старика, все лицо которого, казалось, говорило: "Бедный ребенок! и он ищет смерти! и его не пощадили!" Как очарованная, словно на образ, смотрела она без слов ла доброе лицо старика, и, вероятно, ее собственное лицо в этот момент было так наивно, так детски-глупо, что старик невольно улыбнулся.

– Что тебе, мой дружок?
– сказал он еще ласковее, и девушке в его голосе послышалась такая ласкающая нота, как бы он говорил маленькому ребенку: "Агунюш-ки - агу, глупое дитятко".

– Я... я желал бы... иметь счастье быть ординарцем вашей светлости во все продолжение кампании и приехал просить вас об этой милости, отрапортовала она.

Вот тебе и на. Старик еще более улыбнулся... "Ну, можно ли сердиться на такого дурачка, можно ли взыскивать с этой глупой рожицы!" - говорило, казалось, старое доброе лицо... Ведь это совсем ребенок, даже усики ни одним волоском не пробиваются, а щеки и губы - совсем как у девочки...

– Какая же причина такой необыкновенной просьбы (старик, видимо, даже трунил над глупой рожицей просителя), а еще более способа, каким предлагаете ее, государь мой?

– Я!.. я не могу там оставаться... меня оскорбили... меня хотели расстрелять ни за что... А я этого не заслужил (она захлебывалась от своих слов)... Я родился и вырос в лагере, я любил военную службу со дня моего рождения, посвятил ей мою жизнь, готов пролить всю кровь мою, защищая пользы государя, которого чту, как Бога, и имея такой образ мыслей и репутацию храброго офицера, я не заслуживаю быть угрожаем смертью...

Она совсем захлебнулась и покраснела, как вареный рак, заметив выражение добродушной насмешливости на лице главнокомандующего при слове "храброго офицера". Она спохватилась.

– В прусскую кампанию, ваша светлость, - зачастила она, - все мои начальники так много и так единодушно хвалили мою смелость и даже сам Буксгевден назвал ее "беспримерною", что после этого всего я считаю себя в праве назваться храбрым, не опасаясь быть сочтенным за самохвала.

Кутузова, видимо, поразила эта речь. Он даже отступил назад.

– В прусскую кампанию! Да разве вы служили тогда? Который вам год? Я полагал, что вам не больше шестнадцати.

– Нет, ваша светлость, мне уж двадцать третий год... В прусскую кампанию я служил в конно-польском полку.

Кутузов как бы припоминал что-то. Лицо его вдруг стало серьезно.

– Как ваша фамилия?
– поспешно переменил он тон.

– Александров, ваша светлость.

Слова эти произвели странное действие. Доброе лицо старика осветилось радостью, и он протянул вперед руки, как бы желая благословить девушку. Но он сделал не то - он обнял ее.

– Так ты Александров!
– нежно говорил он, заглядывая ей в смущенное лицо и поворачивая его к свету.
– Так это вы... Как я рад, что имею, наконец, удовольствие узнать вас лично! Я давно уже слышал об вас, давно... Останьтесь у меня, если вам угодно; мне очень приятно будет доставить вам некоторое отдохновение от тягости трудов военных.

Он, отойдя от нее, опять подходил к ней и клал на плечо руку, ласково оглядывая ее.

– Так это вы, - повторял он: - а! кто бы подумал!.. Рад, очень рад... А что касается до угрозы расстрелять вас, то вы напрасно приняли ее так близко к сердцу: это были пустые слова, сказанные в досаде.

Он остановился, отошел, снова подошел, хотел что-то спросить, но, услыхав шаги в сенцах, остановился.

– А! Александров, - повторил он как бы про себя.
– А теперь вот что, дружок: подите к дежурному генералу Коновницыну и скаяште ему, что вы у меня бессменным ординарцем.

Девушка брякнула шпорами, отдала честь, повернулась и пошла. Взор старика следил за нею.

– Что это! вы хромаете? отчего?

Девушка опять вытянулась в струнку перед главнокомандующим. Грудь ее подымалась высоко, не по-мужски, и беленький Георгий трепетал на ней. Старик глядел на юного уланика с нежностью и сожалением.

– Вы не ранены?

– Ранен, но легко, ваша светлость: я получил контузию от ядра.

– Контузию от ядра! и вы не лечитесь! Сейчас скажите доктору, чтоб осмотрел вашу ногу.

Девушка сказала, что контузия очень легкая и что раненая нога почти не болит. "Говоря это, - пишет она в своем дневнике, - я лгала: нога моя болит жестоко и вся багровая".

Несколько дней спустя у нее записано в дневнике: "Лихорадка изнуряет меня. Я дрожу как осиновый лист. Меня посылают двадцать раз на день в разные места. На беду мою, Коновницын вспомнил, что я, быв у него на ординарцах, оказалась отличнейшим изо всех тогда бывших при нем. "А! здравствуйте, старый знакомый!" - сказал он, увидя меня на крыльце дома, занимаемого главнокомандующим, и с того дня не было уже мне покоя: куда только нужно послать скорее, Коновницын кричал: "Уланского ординарца ко мне!" - и бедный уланский ординарец носился, как бледный вампир, от одного полка к другому, а иногда из одного крыла армии к другому".