– Ты поймешь меня попозже, когда у тебя свои дети появятся. Не сейчас, – тихо произнесла мама в трубку.

– Давай хотя бы я найму сиделку, ты выспишься.

– Ален, все у нас хорошо, – как на повторе упорно твердила мама, заставляя сжиматься мое сердце от понимания, что это далеко не так, – если понадобится, я скажу.

– Хорошо.

– Ты приедешь на Новый год?

– Не получится, у меня командировка выпала на тридцатое декабря в Самару, поэтому скорее всего, только к Рождеству смогу до вас добраться. Но подарки я отправлю.

– Самый лучший подарок, это когда ты сама приезжаешь, мне других и не надо.

– Я обязательно приеду, но чуть позже, мам.

– Я понимаю. Беги уже на работу, а то наверняка сидишь на парковке в машине и со мной говоришь.

– Ты хорошо меня знаешь, – я рассмеялась, но это был смех с привкусом боли, боли за нее, за брата и боли от собственного бессилия.

– Целую, моя дорогая!

– И я тебя мам.

Она сбросила вызов, а я, отложив трубку на консоль, потянулась к пачке и, вытащив сигарету, закурила, открывая окно. В душе, как обычно, после разговора с матерью, саднило, болело, тянуло. Она была для меня примером самоотверженности, истинной любви и примером стойкости. Порой мне казалось, что если понадобится, она и от костлявой, и меня, и Арсения отобьет, ее ничего не остановит.

Мне было двенадцать, когда родился брат, мама первый год его жизни практически не находилась дома, они все время были в больницах, операции, реабилитации, новые диагнозы и все по кругу. Еще через полгода не выдержал отец и, собрав вещи, ушел, оставив маму с двумя детьми на руках. Он не справился, он хотел обычную нормальную семью, а больной ребенок в его картину мира никак не вписывался. Врачи открыто говорили, что Арсений – это не ребенок, это «овощ», предлагали маме написать отказ и не мучиться, говорили, что он никогда не будет ходить, говорить, кушать самостоятельно. Но мама сотворила чудо, Сенька пошел, ему было пять лет, хромая, выворачивая левую ногу, но пошел. Разговаривал он медленно, картавя, и тянул слоги, но он говорил. Он сам кушал, даже став взрослее, пытался сам себя обслуживать: почистить обувь, наливать чай, пробовал выполнять какие-то простые бытовые действия, получалось с переменным успехом. Со временем его руки и ноги стали сводить судороги, но он не сдавался. Мама все время «выбивала» в больницах для него любое возможное лечение, которое только можно было. Врачи же зачастую молча, качали головой, понимая, что Сене долго не прожить. Изначально они говорили о десяти, максимум двенадцати годах. Но Арсению на сегодняшний день было уже двадцать, и я с уверенностью могу сказать, что это заслуга мамы. Ее не волновали ни прогнозы врачей, ни людское осуждение, оно знала лишь одно: ее ребенок должен жить, и она делала для этого все. Можно долго рассуждать о моральной стороне вопроса, насколько правильно продлевать такую жизнь, но обычно об этом любят говорить те, кто с этим не сталкивался, кто не был в шкуре таких женщин, как моя мать, для которых каждый день это сражение за жизнь своего ребенка. Могла ли я так же? Я думаю, что нет. Я не настолько сильна духом. Моя скудная циничная душонка не способна на такой подвиг, а это, несомненно, ежедневный подвиг. Я бы спасовала. Поэтому для меня мама святая не меньше. И чем я смогу ей помочь, я помогу.

Докурив, потянулась за телефоном и открыв приложение банка, отправила деньги на мамин счет. Вышла из машины, направляясь к входу в бизнес-центр, в котором находился один из офисов Довлатова, внутренне переключая эмоциональный фон с личного на рабочий.

Захар.

Снег снова валил так, будто кто-то там наверху щедро вытряхивал его из мешка. Большие хлопья налипали на дворники автомобиля, собираясь в мокрые комья. И судя по тому, что он не спешил заканчиваться, утром придется опять стоять в пробках. Еще эти предновогодние дни долбанные, люди словно взбесившиеся носились по городу, пытаясь переделать все дела, которые откладывали предыдущие двенадцать месяцев, при этом, попутно опустошая магазины. Никогда не понимал прелести этой суеты. На календаре изменится всего одна цифра, а люди ведут себя так, будто у них враз поменяется жизнь. Что это? Наивность? Инфантилизм? Неиссякаемая Вера в чудо? Что это за ежегодная агония?

По пути заехал к Шаулову.

– Держи, все чисто, можешь свой гольф-клуб строить и не оглядываться, – положил на его стол папку с документами на землю.

– Мое искренне мерси. Виски будешь? – он кивнул на бутылку, стоявшую на столе.

– Давай, только льда побольше сыпани, – произнес, усаживаясь на черный кожаный диван.

– Говорят, Нечаев на тебя зуб точит, у вас опять война? – Шаулов протянул мне бокал и устало развалился в кресле.

– Да за*бал этот ушлепок, монопольщиков попытался натравить, долбонафт.

– И как успехи?

– Обосрался как всегда. Те пришли, посмотрели, в бумагах порылись, извинились за беспокойство, мне руку пожали, а его теперь *бут и в хвост, и в гриву. Говорю же идиот. Нет мозгов – считай калека, – Арай тихо рассмеялся.

– На что он вообще рассчитывал?

– На фарт как обычно, но удача давно не на его стороне.

– Хер с этим идиотом, какие планы на праздники?

– Это сарказм такой своеобразный? Какие на хрен праздники, еб*шим как всегда . Тридцатого в Самару лечу, Левашов свои высотки сдает и два объекта на этапе котлована у него, согласен соглашение на реализацию подписать. Вроде согласовали все, но надо хвосты подбить и уже официально все провести. – Арай улыбнулся, отхлебнув вискарь, понимающе кивнул, ибо сам предпочитает работать тогда, когда остальные отдыхают, самое продуктивное время.

– А Кир тебе свои сбросил?

– Да по остатку, он же первую волну всегда сам реализует, а остатки раскидывает.

– Как и все. Что он по поводу Нечаева говорит? Колесников же теперь у нас крестный отец бизнес-братства в регионе.

– А Нечаев изначально в позиции стоял ни вашим, ни нашим, каждой стороне пытался жопу подлизать, так и сейчас себя также ведет. Кир его прессанул немного за последний выкидон, но вмешиваться в открытую не может, да и не надо, если честно. Конкуренция всегда есть и будет, Ничай отойдет в сторону, так другой до*бется. Люди же не вкупляют, что кто-то батрачит двадцать четыре на семь в то время когда они свои телеса, заплывшие жиром на Мальдивах под солнышком, греют. Невдомек таким людишкам, что надо работать триста шестьдесят пять дней в году, чтоб быть как минимум быть в сотне лучших. Они же все думают, главное – бизнес поставить на колеса, а там он сам в топчик залетит, пока они на морюшке будут очередную эскортницу потрахивать.

– Людская глупость неистребима.

– Согласен. Но не было бы таких тупых, как Ничай, мы бы не казались такими умными.

И Наш смех наполнил кабинет Шаулова.

–Шепчутся, что ты из тени вылазишь, все в легальное поле выводишь? – посмотрел на Арая, сделав глоток из своего бокала.

– Все так,– подтвердил Арай, а я вскинул бровь в немом вопросе, на что он лишь улыбнулся, пригубив виски.

– Так, санкции везде, гайки крутят с каждым разом все сложнее играть. Посидел, подумал, раскинул и решил, что быть законопослушным гражданином – это мое.