— Г<осподин> Травин?

Теперь Павлу Михайловичу было стыдно своих мечтаний. Голос и лицо стоявшей перед ним девушки были, конечно, не той, далекой, которая, как он знал наверное, давно уже умерла, и даже ради его счастья. Он даже не мог понять, что заставило его искать этого сходства. Теперешняя Ревекка была довольно высокого роста, с энергичным, при всей своей милой детскости, лицом и веселыми узкими глазами, которые она в данную минуту лукаво переводила с Травина на пьянино и обратно. От потемневших румяно, словно запотелых, окон поднялся огромный сухой старик, нагибаясь, будто намереваясь сложиться вдвое, и опять слишком громко для своих лет произнес:

— Вы — веселый молодой человек; я давно это заметил. Вы отлично сойдетесь с г<осподином> Векиным. Это я свою племянницу так называю. Ревекка — Века — Векин. Слишком далеко, но мы понимаем, и мне так нравится. Вот и все, что нужно. А господин она потому, что г<осподин> Бенин — страшный сорванец, головорез и повеса, несмотря на свои восемнадцать лет.

Ревекка опять весело взглянула на Травина и сказала развязно:

— Г<осподин> Травин знает меня отлично от Анны Петровны, дочери генерала Яхонтова, а я знаю Павла Михайловича через Андрея Викторовича Стремина. Значит, мы почти что знакомы.

— Векин, Векин — всегда с секретами! — захохотал старик.

Павлу Михайловичу захотелось поймать их врасплох, и он выпалил:

— А Елизавету Казимировну Штабель вы не знаете?

— Какую такую Штабель?

Девушка сдвинула брови в недоумении, а старик снова опустился в темноту и сквозь хохот говорил, словно кашлял:

— Это опросный лист! Я должен писать на бумагу! Сколько имен, и все с батюшками. О, я люблю русский обычай: с батюшками.

Ревекка взглянула строго на старика, который охал, словно разваливался от собственного остроумия, и ответила просто:

— Нет, этой дамы я не знаю.

Травин закричал совсем глупо:

— Может быть, вы и четвертой сонаты Бетховена не играли.

Старик охнул в темноте:

— Векин, пожми этому господину Травину плечами.

Травину было так стыдно своего выступления, что он не только не исполнял поручения Яхонтовой, но, наоборот, всячески избегал встречаться с Сименсом и его рыжей племянницей. У генерала он врал, что будто он старается, но что ничто, мол, не удается. Между тем время приближалось к лету, и Анна Петровна нервничала, не зная, где установить свое местопребывание. Очевидно, это зависело от характера отношений между таинственным Стреминым и девицею Штек. Анна Петровна почти научилась сдвигать брови и часто впадала в такую рассеянность, что ничего не слышала из того, что лепетал ей Павел Михайлович; на отца она не обращала никакого внимания. Генерал сначала пробовал приставать к ней, куда же они поедут, но потом, покорившись судьбе, велел открыть три года уже не открываемый балкон и вставал нарочно в шесть часов, чтобы иметь возможность до публики напиться на балконе чаю, не надевая кителя, в чем, по-видимому, и полагал главную особенность дачного жилья.

У Сименса Травин почему-то всегда вызывал смех, и старик, грозя ему пальцем, твердил:

— Всегда думал, что вы — веселый молодой человек, а я редко ошибаюсь.

Павел Михайлович всегда в таких случаях поспешно скрывался в свою комнату, но однажды не поспел этого сделать, так как в переднюю вышла Ревекка и, улыбаясь, примолвила:

— Он вовсе не веселый молодой человек, онкель, а смешной дикарь, и если он сегодня не придет к нам пить чай с сушками, я с ним раззнакомлюсь.

Старик захлопал в ладоши и закричал: «Браво, г<осподин> Векин, я вас назначаю полицмейстером!», а девушка, подойдя близко к Травину, сказала очень серьезно:

— Почему же вы так плохо исполняете то что поручила вам дочь генерала Яхонтова? Вы начали очень смешно, но отступать не надо. Сегодня будет Андрей Викторович. Приходите непременно. А то напишу письмо Анне Петровне и выведу вас на свежую воду. Я тоже заинтересована в этом. Так мы вас ждем в пять часов. И ведите себя умнее.

Травин не успел ничего сказать, как девушка уже скрылась, а г. Сименс хохотал, раскрыв беззубый рот, затем протрубил:

— Вот вам и г<осподин> Векин. Каковы строгости?

В словах Ревекки, а еще более во взгляде ее узких глаз, напоминавших крепкий бульон с морковным наваром, была какая-то дружеская настойчивость и повелительность, которой было неизбежно и славно повиноваться. Павел Михайлович не выходил из дому, так что опоздать в соседние комнаты было трудно. Оказалось, что в пять часов у Сименса был не чай, а попросту настоящий обед, и пирог дымился уже в столовой. Лев Карлович сам постучал в двери Травина и был одет в новый, длиннее колен, сюртук и галстук бантом. Стол был накрыт на четыре персоны, но обилие закусок и, главным образом, вин показывало, что ждали гостя, мнением которого дорожили. Павел Михайлович был слишком скромен, чтобы принять эти приготовления на свой счет, и с понятным нетерпением ждал Стремина, с которым связаны были как-то все лица, которыми он, Травин, так или иначе интересовался.

Ревекка и Лев Карлович тоже, по-видимому, ждали посетителя и чувствовали известное стеснение: старик не смеялся, не приставал к Травину с уверениями, что тот — веселый человек, не назвал даже свою племянницу господином Векиным, девушка была просто рассеянна и теребила ярко-зеленые отвороты черного своего, в первый раз надетого платья. Разговор велся чопорно, главным образом о том, как Лев Карлович служил агентом в страховом обществе, как он вышел в отставку, сколько получает пенсии, что Ревекка — дочь его сестры, живет в том же доме, но ходит черным ходом, так как двери обеих квартир находятся друг против друга, если же ходить парадным, то нужно идти по улице, что мать Ревекки, Елизавета Карловна, так больна, так больна, что отказалась от удовольствия пообедать с ними, но это ничего не значит, она скоро поправится, они все опять соберутся, и молодой человек познакомится со старушкой, которая очень жаждет этого знакомства. Говорил Лев Карлович очень долго, временами кашлял и вытаскивал из сюртучного кармана большой клетчатый платок. Ревекка сидела у окна, все теребя свои отвороты, наконец сердито сказала: