В конце концов Косуля сказала, чтобы я прекратил мучиться. Посещение этих концертов стоило мне больших усилий, и она объяснила, что я ей больше не нужен. Более того, мое присутствие начинало ее напрягать. А напрягаться перед тем, как выступить с арфой перед публикой, было для нее более чем некстати.

Так что я уже пять лет не был ни на одном из ее концертов.

Элли созерцает бутерброд в форме ромба. Внутри него хумус. Она поднимает бутерброд и произносит странные слова:

– Скажи мне, Дэн. Рода действительно твоя девушка?

Я растерянно моргаю.

– Не обижайся, – спешит добавить она, – но вы редко видитесь, учитывая, что географически вы находитесь не так уж далеко друг от друга. Судя по всему, ей не хочется приезжать сюда, даже чтобы заниматься со мной на арфе; все наши занятия проходят в Тонтоне. Я думала, что будет здорово, если у нее появится еще один повод приехать к тебе, но нет. А когда в тебя стреляли, она ни разу не приехала, чтобы тебя проведать. – Она нахмурилась. – Мне просто интересно. Влюбленные обычно прилагают немного больше усилий, чтобы как можно чаще находиться рядом. – Она машет бутербродом в воздухе, и кусочек хумуса выпадает ей на колени. Она достает из кармана салфетку и вытирает ноги. – Извини, Дэн, это не мое дело, но я не могу не удивляться.

Я молча откладываю бутерброд, который держал в руках, и погружаюсь в размышления.

– И еще кое-что, – говорит Элли и останавливается. Я слишком занят мыслями о Косуле, чтобы уделять внимание Элли, но чувствую, что она пристально изучает мое лицо. – Нет, пока хватит, – бормочет она.

Двадцать минут спустя я слышу, как она говорит, что ей пора идти, и просит меня беречь себя, а потом она похлопывает меня по плечу и уходит. А я все сижу и думаю.

Я думаю и думаю.

После этого я спускаюсь вниз. Мне пора заняться арфой Фифи, потому что напористый мужчина по имени Майк Торнтон привез в Амбар «Арфа» яблоневую древесину и хочет, чтобы я еженедельно отчитывался о проделанной работе. Но я не в настроении начинать новую арфу. Я устанавливаю двенадцать струн на свою почти готовую арфу Пустельга и понемногу их натягиваю, продолжая напряженно размышлять. В частности, я думаю том, что это значит – быть парнем и девушкой.

Через два часа я звоню Косуле и спрашиваю ее, могу ли я по-прежнему считать ее своей девушкой.

– Нет, Дэн, – отвечает она. – Нет, не можешь. – Ее голос прозрачный и чистый, как град. – Уже много лет как нет.

Мне стало грустно. Так грустно, как никогда. Грусть пережевывала меня и проглатывала, по кусочку. Мне было так грустно, что хотелось весь день гулять, глядя на деревья и собирая камешки, но я не мог. Нога не позволяла.

Я также жалел, что Косуля не сообщила мне эту новость раньше. Если она уже много лет не была моей девушкой, то почему не поставила меня в известность? Насколько я помню, расставания у нас не было, потому что такое я бы запомнил. Я не смотрю телевизор, за исключением тех случаев, когда приезжаю навестить свою сестру Джо, но когда люди на экране расстаются, они кричат и швыряют друг в друга тарелки. Косуля ни разу не кричала и не бросала в меня тарелки. А я вообще ни разу в жизни не кричал и ничего не бросал. То есть иногда я бросал камешки по воде, а однажды, мальчишкой, бросил теннисный мяч, но вряд ли это имеет значение. Во всяком случае, тогда я еще не был знаком с Косулей.

Когда я спросил по телефону, почему мы больше не вместе, Косуля ответила, что отношения не моя сильная сторона. Что в этом нет моей вины. Что я просто сделан из другого теста.

Возможно, я должен был заметить, что у нас проблема. Я должен был догадаться. Но догадываться – это не мое. Я не силен в догадках, не так, как другие люди. Я изготавливаю арфы, а не теряюсь в догадках.

Интересно, есть ли у Финеса такие проблемы с личной жизнью? Сомневаюсь. Время от времени к нам залетает несколько фазанов, и Финес, кажется, прекрасно с ними ладит.

Сегодня мне все-таки удалось добраться до леса. Я прислонил костыли к стволу высокой широкой сосны и прислонился к ней сам. Я думал о Косуле. Я думал о наших отношениях, в существование которых столько лет зря верил. Я задавался вопросом, сколько именно лет я обманывался. Три? Четыре? Пять? Прямо передо мной возвышался громадный коричневый муравейник, но я так напряженно размышлял, что даже не удосужился сосчитать муравьев.

Моя голова была забита воспоминаниями о том, как мы с Косулей познакомились. Она вошла в амбар в поисках арфы. Волосы у нее были желтые, как первоцвет, блестящие и густые. Ее сияющие глаза поражали своей синевой. На ней был кремовый жакет с восемью пуговицами и темно-синие обтягивающие брюки. Она сверкнула своими глазами, взъерошила волосы цвета примулы и все повторяла и повторяла мое имя.

– О, Дэн, я никогда не видела таких красивых арф, – сказала она.

– О, Дэн, какое прекрасное место для жизни! – сказала она.

– Дэн, ты потрясающий! – сказала она.

– Дэн, я так рада, что нашла тебя! – сказала она.

Она поиграла на всех моих арфах, исследовала их, одну за другой. Она играла очень красиво, каждая нота была на своем месте. Каждая нота словно выхватывала, цепляла что-то глубоко внутри меня. Казалось, что мои арфы и ее пальцы созданы друг для друга.

Я какое-то время вспоминал об этом, а потом стал думать о том, как часто она возвращалась в амбар, чтобы посмотреть на мои арфы, и каждый раз, приходя, она стояла очень близко ко мне, гораздо ближе, чем я привык. Я делал для нее бутерброды: то с яйцом, кресс-салатом и сыром горгонзола, то с мармеладом. И она смеялась. Она съедала пару бутербродов, но большинство из них съедал я. Она долго выбирала себе арфу, потому что, по ее словам, все они были отменного качества. Даже после того, как она наконец купила одну из них (в то время я не подумал о том, чтобы подарить ей арфу) и отвезла ее домой, она все равно приходила каждый день, чтобы навестить меня, постоять рядом и посмеяться над моими бутербродами.

Иногда мы вместе ходили в сад или немного вверх по аллее, хотя ее туфли не годились для прогулок по неровной, ухабистой почве, потому что у них были маленькие каблучки. И вот однажды (стояла жаркая августовская среда, вокруг нас летали и гудели шмели, а мы сидели под вишневым деревом) она прижалась к моим губам. Я прижался губами к ее губам, иначе бы потерял равновесие и упал. Мы долго прижимались губами к губам, после чего обнаружили языки. После того, как мы поигрались языками, она взяла меня за руку и повела в амбар. Я поднялся следом за ней по семнадцати ступеням и прошел через маленькую комнату в мою спальню. В моей спальне она начала раздеваться и раздевалась до тех пор, пока на ней ничего не осталось. Я не знал, что мне делать, смотреть или нет, прикасаться или нет. Но она дала ясно понять, что мне следует делать и то, и другое. Что я и сделал.