Я поднимаюсь на второй этаж. Карри теперь стоит в пластиковом контейнере в холодильнике. Возможно, мы съедим его завтра на обед. Я устала, но почему-то сомневаюсь, что удастся уснуть.

Завтра Рождество, и я не знаю, что оно принесет. Интересно, будем ли мы есть индейку, которая нас ждет, картофель, капусту и пастернак, хлебный соус и все остальное? Стоит ли мне тратить время на то, чтобы все это приготовить? Наверное, стоит. Стоит, если это что-то изменит. Нужно продолжать доказывать Клайву, что мне не все равно.

В спальне горит свет. Я заглядываю в комнату с порога. Свет подчеркивает фигуру Клайва. Он сидит в постели, голый, с книгой в руках. Он смотрит на страницы книги. Книга – это мой блокнот, в котором я пишу стихи. Обычно я храню его в ящике стола. Клайв никогда, ни разу в жизни не проявлял интереса к моему творчеству. Мое сердцебиение учащается. Вдруг на этих страницах есть что-то компрометирующее? Я знаю, что есть. А в связи с тем, что Клайв и без того полон подозрений, мои стихи только усугубят ситуацию.

Я делаю шаг вперед, и он резко вскакивает с кровати. Молча проходит мимо меня и направляется в ванную. Блокнот лежит раскрытый на подушке. Я беру его в руки и вижу стихотворение, которое написала всего пару недель назад.

Я читаю эти строки, и у меня ноет затылок. Зачем, ну зачем я это написала? Как можно быть такой глупой? Порой кажется, что мои стихи сами собирают мои мысли и выдыхают их на страницу, а я этого даже не осознаю. Эти строки освещают все мои чувства к Дэну. И Клайв их увидел.

В груди растет комок страха. Что я наделала, что я наделала?

Позади меня на лестничной площадке раздаются шаги. Я оборачиваюсь. Там мой муж. Он останавливается и тяжело стоит у двери, по его лицу стекают струйки воды. Передо мной массивная, обнаженная гора, злой мужчина. Его глаза буравят меня насквозь.

– Место потеплее? – оскалив зубы, рычит он.

– Это… в… всего лишь стихотворение! – заикаюсь я.

– Ты этого жаждешь все сильней и сильней, не так ли?

– Клайв, это не… – Я замолкаю и опускаю голову.

Он делает шаг в мою сторону и резко останавливается. Я на него не смотрю, но чувствую, что каждая клеточка его тела пропитана болью. Он выхватывает у меня блокнот. Вырывает страницы. Я вздрагиваю. Я неотрывно смотрю на свои творения и вижу, как они падают на пол, одно за другим. Бумага визжит от боли, когда рвется. Этот звук проникает сквозь мои зубы, доходит до затылка, до самой сердцевины. Что-то внутри меня тоже рвется.

Когда Клайв доходит до последнего стихотворения, я делаю отчаянную попытку выхватить у него блокнот. Секунду мы словно перетягиваем канат, а потом он вдруг его отпускает. Я сжимаю в руках тетрадь, в ней одна-единственная, жалкая, скомканная страница. Все, что осталось от моих размышлений.

Я долго глажу Финеса, а потом наконец сталкиваю его с колена. Пора спать. Завтра я встану пораньше, позвоню моему сыну Эду и пожелаю ему счастливого Рождества. Я не увижу Эда на Рождество, и это печально. Праздничный день он проведет с бабушкой и дедушкой, двоюродным дедушкой и двоюродной бабушкой, а также с Косулей и ее гитаристом. Это будет первый раз, когда он встретится с мужчиной-гитаристом.

По-видимому, Косуля передумала и сообщила мужчине-гитаристу о существовании Эда. Скрывать это стало слишком трудно. Она хотела познакомить мужчину-гитариста с родителями, а ее родители не одобряют сокрытия таких фактов от возможных будущих мужей. Кроме того, нельзя было рассчитывать на то, что Эд станет послушно произносить заученную ложь в нужное время, притворяясь двоюродным братиком Косули и тому подобное.

К большому облегчению Косули, мужчина-гитарист, похоже, не слишком беспокоится о «волнении струн». В самом деле, он все еще может на ней жениться. Однако очень важно, чтобы я выделял на содержание Эда как можно больше денег.

Я сказал Косуле, что не хочу, чтобы Эд праздновал Рождество с бабушкой и дедушкой, двоюродным дедушкой, двоюродной бабушкой, а также Косулей и мужчиной-гитаристом. Я хотел, чтобы он праздновал его со мной. Я уже пропустил пять рождественских праздников в жизни Эда, так что это было справедливо. Но она ответила, что уже слишком поздно и все уже решено и устроено. Зато я могу пригласить к себе Эда на следующее Рождество.