За девятиэтажным домом показался перекресток. Уже совсем нехороший. Там стоял коричнево-черный сгоревший БТР без колес. На дороге буреломы из веток. Если бы Ольга прошла чуть дальше, она бы увидела неделю пролежавших на земле мертвых солдат с открытыми ртами — присыпанных снегом чьих-то сыновей. Но она остановилась, понимая, что дальше не двинется ни на шаг. Ей было страшно, как никогда в жизни.

Надо было возвращаться на рынок к чеченцам.

В этот момент за перекрестком послышался шум машины. Ее не было видно, но слышалось, что она промчалась где-то на полной скорости, визжа на поворотах. И в ту же секунду по перекрестку полетели бледно-красные огоньки. Ольга ничего не поняла, завороженно глядя на бледные разлетающиеся искры. В следующий момент она услышала отдаленный стук автоматной очереди. Били с поперечного переулка, не по ней, но в ее сторону, трассера{4} разлетались очень близко. Тонко свистнуло над головой. Бледные огоньки летели друг за другом.

Затем загрохотало сразу в нескольких местах. Фыркнуло над самым ухом, и на стене дома появилось облачко выбитой бетонной крошки.

То, что это стреляют, Ольга поняла уже на бегу. Не помня себя, теряя платок, слетевший с головы, она со всех ног рвалась к ближайшему подъезду стоящей неподалеку девятиэтажки. Грохотало повсюду. Она забежала на ступеньки подъезда, схватилась за ручку металлической двери с обрывками каких-то объявлений. Но запертая на ключ дверь не открылась. Она рвала и рвала эту ручку со стеклянными глазами, в голове бессвязно проносилось: «Мамочка, мамочка…» 3ачем-то выскочила из-под козырька подъезда, посмотрела наверх и увидела сюрреалистическую картину. На полуосыпавшемся балконе, в практически нежилом доме, на третьем этаже стоял мужчина в банном халате, курил и совершенно спокойно смотрел на нее и на огоньки разгорающейся вокруг стрельбы.

Ахнуло так, что Ольга не помнила, как оказалась лежащей на животе возле запертого подъезда. Где-то дальше по перекрестку, поднялся белый столб дыма. Затем еще раз вспышка, треск и оглушительный разрыв, тугой волной разошедшийся по двору и окрестностям. Мужчина исчез с балкона. С зажмуренными до предела глазами, обхватив голову руками, Ольга лежала на грязном мокром асфальте, прижимаясь к нему всем телом, мечтая влезть под него в самую глубину земли. Автоматы замолчали, наступила тишина, как будто ничего и не было. Сколько она еще так лежала, Ольга не помнила. Но постепенно тишина взяла свое, и она осторожно подняла голову.

Спустя вечность, готовая в любую секунду снова вжаться в асфальт, медленно села.

Думала только об одном, что надо прямо сейчас выпить весь пузырек валокордина, иначе сердце остановится, но лекарства остались в чемодане в Моздоке.

Она сидела на асфальте, посреди войны, в разрушенном черно-белом городе и почему-то думала о маме, которую звала несколько минут назад. Вспомнилось, как мама когда-то одевала ее в школу: коричневое платье, белый передник и банты. Нелепое, неуместное в данной ситуации воспоминание абстрагировало ее от внешнего мира. Медленно, словно во сне, продолжая сидеть, она начала отряхивать пальто от мокрой грязи и тут услышала или почувствовала какое-то движение рядом. В одну секунду вновь вернулась в реальность.

Возле нее собирались собаки. У них, очевидно, выработался рефлекс: раз стреляли — значит, есть еда. Их было пять или шесть — большие, одна вроде кавказской овчарки. Собаки постоянно перемещались, приближались, заходя ей за спину, тихо скаля зубы, создавая круг. Они привыкли есть человечину. Первой должна была наброситься самая крупная.

— Господи… — вслух прошептала Ольга. Наверное, тогда у нее появилось несколько лишних седых волос.

Дверь подъезда загремела, открылась, и в проеме показался тот самый мужчина с балкона, в махровом синем халате поверх свитера.

— Яхийта!{5} — крикнул он на собак, замахнувшись рукой. Затем сказал что-то Ольге. Увидев, что она не понимает, добавил по-русски: — Иди сюда. Быстро.

Ольга, всхлипнув, бросилась к нему.

— Зачем одна ходишь, женщина. Война здесь, — ворчал он, заводя ее в подъезд. — Зачем плачешь? Это от страха. Не плачь. Иди за мной…

Лестница в подъезде местами обвалена. За дверью в квартире на третьем этаже темно, окна забиты фанерой. Светится лишь пропитанный керосином фитилек ткани в консервной банке. Там, где балкон, на полу наметено снегом. Квартира перекошена, в кухне пол провис вниз, в нижнюю квартиру. Холодно, наверное, холоднее, чем на улице, а может, у Ольги от пережитого начался лихорадочный озноб. Ее трясло.

— Кушать хочешь? — спросил в полумраке мужчина. — Не бойся, ты гость. Сейчас приготовлю. Икру кабачковую будешь? Вот у меня ее сколько — видишь ящики в комнате? Со склада достал, склад разбили. На всю зиму хватит. Только плохая она, старая — ее пережаривать надо. Сковородка есть. Печку в подъезде из кирпичей сделал, лист железный положил. Дрова есть, спички есть — всё есть! Сейчас приготовим, пока не стреляют. Я один живу. Еще в нашем доме сосед есть, Муса, он в другом подъезде живет. Жену его убили. И рядом в пятиэтажке еще две семьи живут. Дальше по улице бабушка русская живет. Соседи есть, короче. Ты зачем здесь?

Вечером того запредельно долгого дня, когда икру запекли на сковородке и съели без хлеба, когда Ольга познакомилась с соседом Мусой, небритым худощавым любопытным мужчиной в испачканной побелкой болоньевой куртке; когда, закипятив черный от копоти чайник, они вернулись в квартиру, Ольга рассказала хозяину всю свою историю без утайки. С наступлением темноты начала стрелять артиллерия, по округе разносились гулкие звуки ударов, в фанерные щели вдалеке можно было увидеть зарево пожаров.

В Грозном продолжались тяжелейшие бои: армия штурмовала дворец Дудаева — политический символ, не более; а ее саму атаковали со всех сторон. В дыму, в гари лежал город. Небо отсвечивало красным цветом.