Девушка взглянула на Ольгу испуганными глазами, поняла, торопливо полезла в сумочку и, достав снимок молодого лейтенантика, протянула его мужчине. Тот посмотрел, нахмурил лоб, перевернул снимок, прочитал: «Моей любимой». Еще раз взглянул на девушку и вернул фотографию обратно.

— Тагиева я знаю, — обратился он к Ольге. — Ингуш. У родственников здесь жил. Да, воевал в Грозном. Отряд у него маленький — человек десять. Только нет его здесь. Уехал к себе в Ингушетию. А отряд ушел в Бамут. Пленные у него были, но не семнадцать человек, как ты говоришь. Двое их было.

Ольга молча протянула фото Алеши.

— Нет. Не видел. — Седобородый взглянул вскользь, даже в руки брать не стал. В это время к ним подъехал всадник на лошади чеченец средних лет, в папахе, кожаной куртке и в сапогах. Он придержал коня, гортанно поздоровался с мужчинами и о чем-то с ними заговорил, поглядывая на женщин. Было похоже, что через двадцать минут здесь соберется полсела.

— Обождите! — Ольга не замечала, что вмешивается в разговор мужчин, что почти кричит. — Как же так? Я сама список видела… Семнадцать человек. Среди них Новиков Алексей…

— Какой список? — недовольно вскинул брови седобородый.

— Список с пленными… Ну, не важно это… Мой сын был в нем. Посредник сказал — Руслан Тагиев, Ачхой-Мартан!

— Слушай, женщина! Я что, по-твоему, лжец, а? Двое пленных было у Тагиева. Видел их. Тех двоих в Бамут забрали — окопы рыть. Других нет! А ты, — седобородый в упор посмотрел на Людмилу, давая понять, что не поверил в легенду о племяннице, — не ищи своего. Он в Самашках. Это село в пятнадцати километрах отсюда. Только не ходи к нему Всё. Уезжайте!

— Пошли, пошли, — мгновенно отреагировал водитель. Отводя женщин к машине, он негромко выговаривал: — Нельзя так. Нельзя мужчин сердить, нельзя голос повышать, здесь не Россия. Вы со мной, я за вас отвечаю, а то могли вообще отсюда не уехать…

Взлетели с обочины воробьи. Ольга открыла дверцу машины, села в салон, не замечая Людмилу, вообще ничего не замечая. И сказала водителю:

— Мне надо в Бамут.

— Нет.

— Мне надо в Бамут. Еще сто долларов дам!

— Нет!!!

Водитель повернул ключ в замке зажигания. Обернулся к ней:

— Там война! Люди совсем злые. Дома разрушены. Довезу в Грозный, а там ищи, кого хочешь, езжай, куда хочешь… Овдал йо ю хью{7}.

«Господи, почему так?.. Я же не железная… Два месяца, каждую минутку…» Ольга не замечала, что кусает до крови губы. Надежда — разочарование, надежда — пустота. Как будто на огромных качелях — в небо, и камнем вниз. У нее было такое ощущение, что судьба играется с ней — покажет выход из лабиринта, она срывается, бежит туда, спотыкается, падает, подбегает, а там глухая стена. Как дети в траве играют с жуком, гоняя его палочкой, пока не надоест. Она же обычная женщина — не сильная, слабая, грешная, в чем-то легкомысленная, желающая нравиться, не лучшая мать. Почему именно ей на плечи свалился такой крест? Господи, она раньше думала, что они с Алешей и Настей живут не очень хорошо. Да они просто купались в счастье, сами того не понимая. Худший из дней, — когда дети болели, когда не хватало денег даже на молоко, когда она срывалась на крик от усталости и бессилия, ропща на небо, — сейчас стал бы лучшим днем. Что ей теперь делать, что?..

— Простите, а почему мне нельзя ехать в эти, как их там… Самашки? — раздался сбоку робкий голос Людмилы. Невысокая, бледная, в платке, в старушечьей длинной юбке, которую ей дали матери, заставив снять в Чечне джинсы, она ничего не понимала и лишь растерянно улыбалась.

Водитедь не ответил. Он не знал.

А очень скоро, через несколько дней после возвращения девушки в гостиницу, ее и еще одну мать, ищущую своего сына-солдата, привезут в один из штабов в Ханкале и покажут видеозапись. Ее любимый и сын той матери вместе будут стоять в кругу бородатых боевиков, держа в руках автоматы, а на головах обоих будут повязаны зеленые ленты с арабской вязью. Обращаясь к камере, они скажут, что раньше жили во тьме, а теперь увидели свет истинной веры и что нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его.

— Аллах Акбар! — гортанно прокричат окружающие их боевики, подняв автоматы.

Корреспондент, который снимал сюжет, спросит их с иностранным акцентом: «Вы знаете, что вас ищут родственники?» — на что солдат ответит: «Аллах теперь мне вместо матери. Она для меня чужая. Пусть уезжает домой…»

И лейтенант повторит то же самое.

Офицеры, которые покажут эту запись Людмиле и другой матери, не скажут, что отречение от веры и родины — это только первый шаг: затем лейтенанту и солдату прикажут убить остальных пленных, которые не отрекутся, а потом начнется главное — под видом «своих» заманивать в засады экипажи БМП и других бойцов, выбегать оборванными на дорогу, вроде как сбежавшими из плена, и кричать проходящему подразделению: «Ребята, на помощь, там остальные…» — и после добивать оставшихся раненых; а чтобы хоть как-то поспать, постоянно курить ганжу.

Кого-то из таких поймают и тросом за ноги потащат за танком, а кто-то сумеет уйти в Дагестан, в Грузию, оттуда, сделав документы, в Турцию и Европу и спустя десятилетия будет звонить домой, молчать в трубку.

Не объяснят этого ни матери, ни Людмиле, но мать и так все поймет и скажет в экран сыну: «Лучше бы я до этого дня не дожила». А Люда промолчит и неизвестно что подумает, глядя на своего любимого в зеленой повязке. Он был военным: учился воевать — иначе зачем вообще идти в армию, а когда игры кончились и он попал сюда, война проехала по нему, словно катком, и того лейтенантика со светлой улыбкой больше не стало.