Все прошло удачно. Раненого забрали в медроту и сразу отправили вертолетом в Моздок. В суете они даже не успели попрощаться. Водитель снял с головы кепку, вытер мокрый лоб и завел машину.

— Наташа, я с вами. Поговорю с пленными в Ведено, поищу следы Алеши. Возьмете? — спросила Ольга.

Наташа согласно кивнула головой и полезла в кабину к водителю. На обратном пути их тоже не обстреляли. Как потом оказалось, до 17 мая было объявлено очередное перемирие. Они расположились у одной женщины в небольшом домике на окраине села, где останавливалась Наташа. Сходили к боевикам. Ольга объяснила, что она мать, ищет своего сына. Наташу в комендатуре все знали, поэтому никаких вопросов не возникло. Сказали: «Живите».

Утром, как только солнце поднялось над горами, к их двору подъехала белая «Нива», битком набитая боевиками. На дверях «Нивы» трафаретом был нарисован герб Ичкерии — силуэт одинокого волка под луной.

— Наташа, поехали с нами в Дышно. Шамиль сказал, что интервью там даст, — постучавшись в дверь, басом произнес один из них. Всклокоченная со сна Наташа сунула ноги в кроссовки, не умываясь, засуетилась, схватила камеру, сумку и, сказав вставшей с кровати Ольге: «Я скоро», выскочила во двор.

Ольга вышла следом за ней. Хозяйка уже возилась с курами. Поднимая столб пыли, «Нива» помчалась по дороге в сторону находящегося рядом Дышно. Через минуту машина скрылась за поворотом, огибающим гору.

На войне все происходит мгновенно. Ольга это знала по себе. Дозвуковой штурмовик Су-25 пролетел над движущейся «Нивой» где-то в двух километрах от села. Это у политиков перемирие, а здесь хорошая цель — всегда цель. Очевидно, у летчика была информация, что по дороге двигаются боевики. В машине даже не успели ничего осознать. Из-под крыльев камуфлированного штурмовика вышло несколько завихренных струй, после чего он резко сманеврировал вверх и ушел в сторону. За пределами видимости пилота на дороге выросла цепочка разрывов.

Наташу разорвало в клочья. После единственный выживший — весь черный, контуженый и страшный, с шеей в крови — говорил, что буквально за секунду до подлета штурмовика Наташа, словно обладая даром предугадывать события, открыла дверцу и на ходу выскочила из машины, но это ее не спасло. От нее нашли только мелкие детали от фотоаппарата и кусок скальпа с окровавленными запутанными волосами.

На следующий день, придя на место гибели Наташи, Ольга с покрасневшими глазами сделала из двух веточек маленький крест, связала его найденным кусочком проволоки и воткнула в землю возле искореженной машины. В память о девушке, которая за свою короткую жизнь успела кого-то спасти. Здесь, в Чечне, Ольга стала верующей, сама жизнь открыла ей дорогу к вере, и Матерь Божия часто была к ней ближе, чем люди. Но молитв пока она не знала.

— Ну, Наташа, до встречи… — с любовью сказала она, осторожно погладив пальцами крестик.

Май-сентябрь 1995

Алеши нигде не было. Никто его не видел, никто о нем не слышал. За лето Ольга проехала почти всю Чечню вдоль и поперек. Десятки раз пересекала условную линию фронта, побывала во многих селах, где базировались боевики. Внешне постарела, осунулась, загорела лицом. Все свои немногие пожитки складывала в клетчатую полиэтиленовую сумку, которую всегда носила с собой.

Когда деньги закончились, просто выходила на дорогу и ловила попутку. Некоторые чеченцы называли ее матерью.

Так и говорили:

— Мать, мы бы рады тебе помочь. Но не знаем, где твой сын. Клянемся, отдали бы. Слушай, вот там, у леса, три месяца назад мы каких-то солдат расстреляли. Может, твой там был. Хочешь, посмотри…

И Ольга смотрела. Каждая из раскопанных могил осталась с ней навсегда. Особенно в память врезалась первая. Ей показали место в лесу. Она попросила лопату, ей дали, но больше помогать не стали — ушли. Она осталась одна. В лесу было сумрачно, солнце лучами просеивалось сквозь кроны деревьев. Тишина. Молодая трава пробивалась сквозь ворох гниющих прошлогодних листьев. В горле стояла сухость, сердце еле билось, разливая слабость по всему телу. Тяжело было решиться сделать первое движение, проткнуть лопатой корни травы и землю. Ей казалось, что она сделает похороненному больно. Потом пересилила себя и начала копать, сразу став торопливой. В какой-то момент, после первого слоя, наткнулась на кусок полуистлевшей ткани. Дальше выгребала землю руками. В январе не смогла зайти в палатку морга, а сейчас осторожно выбирала землю пальцами с лица первого раскопанного.

Ребят оказалось двое. Еще не до конца истлевшие. Не успев как следует отчистить им лица, она уже знала, что сына в этой могиле нет. Села как подкошенная на траву, задыхаясь, словно бежала, держась грязной от земли рукой за сердце. Сил не осталось совершенно. Она в этот момент не разбиралась в себе и поэтому не смогла бы ответить честно — рада ли она, что Алеши здесь нет, или уже наоборот, не рада. Ей хотелось успокоения. Навсегда.

Бесконечно долго она сидела у раскопанной могилы с двумя телами.

Она заглянула в самое лицо войны — видела ее не только грохочущую, с горящими домами, с криками, с ежедневными подвигами и трусостью, с пронзительной тоской по жизни, но и ее тихий результат — тянущиеся в земле корни к какому-нибудь Игорьку или Максиму, приобретшему цвет земли.

После этого ночью кричала во сне. А потом была следующая могила, за ней другая. Один пожилой чеченец показал ей захоронение еще с зимы и стоял рядом, смотря, как она копает, а потом перебирает коричневые кости. С совершенно стальным сердцем Ольга осматривала зубы — матери ли не знать зубов своего сына? А потом, когда убедилась, что здесь лежат другие ребята, с глубоким почтением, успокаивая потревоженных мертвых, клала каждую косточку на место. Наблюдающему за женщиной чеченцу подумалось, что она Мать каждому солдату, лежащему в этой земле. В блокнотик она записывала координаты всех найденных захоронений, чтобы потом передать их в штаб.