После ужина подали чай. Отхлебывая зеленоватую жидкость, Санкити начал было рассказывать о своей поездке.

— О-Сюн! — позвал дочь Минору. — Покажи дяде, как ты рисуешь.

О-Сюн ушла в гостиную и тотчас вернулась с альбомом для рисования и отдельными раскрашенными листами бумаги.

— Благодарение богу, о-Сюн ходит теперь каждое воскресенье к учителю рисования.

— Гм, начинать с орхидей! — удивился Санкити, перелистывая альбом. — В Европе иной метод обучения живописи. Ну, это ничего. Если о-Сюн любит рисовать, она непременно научится.

— Девочке больше пристало рисовать цветы, — заметил Содзо. — Ей вовсе не обязательно быть художницей.

Минору рассматривал рисунки дочери с нескрываемым удовольствием. Потом вдруг, захлопнув альбом, сказал, что хочет прогуляться, и тотчас ушел из дому. Он так и не поговорил с Санкити о сестре, о Тацуо. Он ничего не стал спрашивать, а Санкити, как младший брат, не мог сам заводить разговор.

В присутствии мужа о-Кура обычно не смела и рта раскрыть. Но стоило Минору уйти, как она тут же разговорилась. О-Кура, Содзо и Санкити были связаны тяжелой жизнью во время долгого отсутствия Минору. Само собой получилось так, что недалекая, слабохарактерная о-Кура и больной Содзо во всем полагались на Санкити.

— А ты уже поседела, — взглянув на голову невестки, сказал Санкити. О-Кура красила волосы, но они быстро отрастали и у корней были пепельно-серые.

— Минору говорит: крась себе на здоровье, только не при мне, — ответила о-Кура и, улыбнувшись, добавила, — да, вот я и стала старушкой. Это не очень-то приятно. Но чувствую я себя как в первые дни замужества.

— В первые дни замужества! Нет, ты просто восхищаешь меня! — воскликнул Содзо, насмешливо глядя на невестку.

— Нечего смеяться, — перебила его о-Кура. Она очень не любила Содзо, но в силу долголетней привычки разговаривала с ним, точно они были приятели.

— Послушай, Санкити, — начал Содзо, поглаживая левой рукой правую, которая была парализована. — Ну и комедия тут разыгралась без тебя. В один прекрасный день заявляется к нам какой-то господин в окружении многочисленной свиты, говорит, что он представитель богатого торгового дома Хатиодзи и хочет познакомиться с делом Минору. Ну, сейчас же на стол угощение. Поселился он в гостинице. И каждый день вел деловые беседы с Минору, понятное дело, в ресторане. Ну и началось: водка, гейши. Надо же расположить к себе человека. А что оказалось? Никакой он не представитель, а обыкновенный проходимец. Поел, попил вволю и исчез. И еще денег на дорогу у Минору вытянул, сказав, что по какой-то причине остался без гроша. Да, сильно оплошал Минору. А ведь при нем и Инагаки был. Идиотизм какой-то!

— Да, в более глупое положение мы никогда не попадали. У меня, как вспомню об этом, до сих пор все в душе кипит, — сказала о-Кура.

— Я ни во что не вмешивался, — продолжал Содзо. — Мое дело сторона. Но если так дальше пойдет, не представляю себе, что будет с домом Коидзуми.

— А как обстоит дело с машиной Минору? — спросил Санкити, чтобы переменить разговор.

— Я слышала, что она еще на заводе, проходит испытания, — ответила о-Кура.

— У нас очень большие долги. Вот и попадаем во всякие истории, желая умилостивить кредиторов, — вставил Содзо и, немного подумав, добавил: — Меня очень беспокоит Минору. Вдруг опять допустит какую-нибудь неосторожность. И опять нам придется охранять дом. Невеселое это дело.

Содзо страдал отрыжкой. Во время разговора он вдруг начинал причмокивать губами, жуя второй раз пищу, уже побывавшую в желудке.

Содзо мало что смыслил в делах, о-Кура и того меньше. Ничего вразумительного Санкити от них не услышал. Все рассуждения Содзо неизменно сводились к брюзжанию из-за мелочей: что-то больно роскошно жить стали, мебели сколько завели ненужной. О-Кура волновалась из-за служанки: та последнее время стала чересчур внимательной к своей внешности.

Разговор продолжался.

— Санкити, ты бы поговорил серьезно с Минору о делах, — попросила о-Кура. — Он меня совсем не слушает. Даже сердится, когда я о чем-нибудь его спрашиваю.

— И насчет того, что чересчур мы стали жить на широкую ногу, — вставил Содзо. — Ты посмотри, на что стал похож дом. В нишу повесили копию Бунтё. Копию! Лучше уж повесить картину какого-нибудь приятеля. Разве может сравниться копия с настоящей картиной!

Содзо посмотрел на Санкити. Во взгляде больного было страдание физическое и душевное.

— Я вот что тебе скажу: все в нашем доме напоминает этого фальшивого Бунтё. Кругом ложь. Вся жизнь пропитана ложью.

И Содзо дал волю расходившимся нервам.

— Будет тебе, Со-сан. Ты совсем как ребенок, сердишься из-за пустяков, — остановила о-Кура поток жалоб Содзо. Ей стало жаль мужа, который один нес на плечах бремя забот о семье. — Ты должен понять, что солидной фирме нужна и солидная мебель. Вот ты говоришь, живем на широкую ногу. А сколько раз ты сам отказывался есть пищу попроще... — И, повернувшись к Санкити, о-Кура добавила: — Ты ведь, Санкити, знаешь Минору. Если в доме гости, дорогие кушанья готовятся для всей семьи. Вот он какой.