«Иегуди Смит», шрифтом с нечёткими краями. Иегуди, человечек, которого там не было.

И вдруг — не спрашивайте, как, но я понял. Я не видел всю закономерность, но различал большую её часть. Человечек, которого там не было.

Не должно было быть.

Хэнк войдёт и скажет: «Что за чушь с тем чердаком? Я ничего не нашёл». Иегуди. Человечек, которого там не было. Я человечка у перил увидел, но он там не был. Сегодня нет его опять, эх, хочу его прогнать...

Это предопределено; так и будет. Я видел большую часть закономерности. Имя Иегуди — не случайность. Думаю, уже тогда вспышка озарения показала мне большую часть закономерности, если не всю её. Знаете, как бывает, когда ты пьян, но не слишком, и чувствуешь, что дрожишь на пороге чего важного и космического, ускользавшего от тебя всю твою жизнь? И — очень едва ли — ты стоишь там на самом деле. Думаю, я стоял — в тот момент.

Затем я оторвал взгляд от карточки, и нить мыслей оказалась потеряна, потому что на меня взирал Кейтс. На сей раз он повернул ко мне только голову, а не всё своё скрипучее вращающееся кресло. Взирал он на меня сумрачно и с подозрением.

Я старался не замечать этого; я пытался восстановить ход своих мыслей и позволить им вести меня. Я был близок к чему-то. Я видел человека на лестнице. Пухлый зад Иегуди Смита, взбирающегося по чердачной лестнице прямо передо мной.

Нет, мёртвого тела с искажённым лицом — бедного куска хладной глины, когда-то бывшего милым парнем с прочерченными смехом морщинками вокруг глаз и в уголках рта, — не будет на чердаке, когда там появится Хэнк Гэнзер. Не может быть; его присутствие там нарушит закономерность, которую я всё ещё бессилен был разглядеть или понять.

Визг вращающегося кресла, Рэнс Кейтс поворачивал тело, дабы оно соответствовало положению головы.

— Эту визитку вам дал тот парень?

Я кивнул.

— Как его полное имя?

Чёрт с ним, с Кейтсом.

— Иегуди, — сказал я. — Иегуди Смит.

Конечно, оно не настоящее; уж это-то я теперь знал. Я встал и подошёл к столу Кейтса. К несчастью для моего достоинства, я слегка пошатывался. Но проделал это, не упав. Я положил карточку прямо перед ним, и вернулся, и снова сел, стараясь на сей раз держаться прямо.

Он смотрел на карточку, и потом на меня, и снова на карточку, и опять на меня.

И тогда я понял, что должен быть сумасшедшим.

— Док, — спросил он, тише, чем когда-либо на моей памяти, — какой у вас номер жучка?

Я просто сидел и смотрел на него. И в который раз за последний час думал, что либо он сошёл с ума, либо я. Какой у вас номер жучка? Что за вопрос человеку в моём положении. Какой у вас...

Наконец, я смог ответить.

— Хм? — сказал я.

— Номер жучка. Вашей этикетки.

Я понял. Всё-таки я не сошёл с ума. Я знал, про что он.

Я управляю профсоюзным предприятием, то есть подписал контракт с Международным типографским союзом [20] и плачу Питу, моему единственному работнику, надбавку за членство в профсоюзе. В таком маленьком городке, как Кармел-Сити, можно обойтись и без этого, но я верю в профсоюзы и нахожу профсоюз печатников хорошим. В силу членства мы ставим этикетку союза на всей своей продукции. Это маленькая овальная штучка, такая маленькая, что даже с хорошим зрением шрифт едва можно разобрать. А рядом — такая же крошечная цифирка, комер моего предприятия среди других предприятий профсоюза в этом районе. По сочетанию названия места в этикетке и номера предприятия рядом с ней можно определить, где выпущена любая продукция профсоюза.

Но не входящие в союз печатники называют этот маленький овальный логотип «жучком». Должен признать, он действительно походит на крошечного жучка, ползающего по нижнему углу листа. А номер предприятия рядом с «жучком» не входящие в союз называют «номером жучка». Сам Кейтс не был печатником, хоть в союзе, хоть вне его, но теперь я припоминаю, что двое его братьев в Нилсвилле занимались этим делом вне профсоюза, и, естественно, он перенял от них язык и предубеждения.

— Мой номер — семь, — сказал я.

Он бросил визитную карточку на стол перед собой. Он буквально фыркнул; часто читаешь, как кто-то фыркнул, но редко слышишь это сам.

— Стэгер, — сказал он, — вы сами отпечатали эту штуку. Всё это — розыгрыш. Чёрт бы вас побрал...

Он привстал, затем снова сел и посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Затем вновь перевёл взгляд на меня, и, думаю, он хотел сказать мне, чтобы я убирался куда подальше, но затем решил, что лучше дождаться, пока вернётся Хэнк.

Он перебирал бумаги.

Я сидел там и пытался переварить тот факт, что, по крайней мере, визитная карточка Иегуди Смита была напечатана в моей собственной типографии. Я не встал проверить это. Почему-то я был совершенно готов поверить Кейтсу на слово.

Почему нет? Это составляло часть закономерности. Я и сам должен был догадаться. Не по шрифту; «Гарамонд» восьмого размера есть почти везде. Но из того факта, что в пузырьке «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» был яд и что Иегуди не будет там, когда придёт Хэнк. Это соответствовало закономерности, и теперь я знал, в чём она заключается. Это закономерность безумия.