— Любила меня? — кричит он, пугая меня внезапным переходом от сбивающего его с толку горя к безграничной ярости. — Любила меня? — снова кричит он, направляясь ко мне и с каждым словом ударяя себя в грудь, прежде чем пройти пять футов и остановиться. — Хочешь знать, что для нее значила любовь? Любовь — это обменять своего шестилетнего сына на гребаные наркотики, Райли! Любовь — это позволять своему сутенеру-наркоторговцу насиловать ее сына, трахать ее маленького мальчика, в то время как он должен был повторять вслух, как сильно он это любит, любит его, чтобы она могла получить свою следующую гребаную дозу! Относиться к нему хуже, чем к шелудивому псу, чтобы она смогла иметь достаточно наркотиков, обеспечив себе следующий кайф! Знать, что этот ублюдок дает ей как можно меньшую гребаную дозу, потому что не может дождаться, чтобы вернуться и сделать все это снова. Любовь — это сидеть по другую сторону закрытой двери в спальню и слушать, как ее маленький мальчик кричит от ужасной боли, когда его разрывают на части физически и эмоционально, и не делать ничего, чтобы остановить это, потому что она чертова эгоистка.

Он съеживается от этих слов, его тело так напряжено, что боюсь, его следующие слова снимут напряжение, освободив мальчика, но сломают мужчину, находящегося внутри. Смотрю на него, мое сердце разрывается, вера в людей блекнет, представляя ужас, который пережило его маленькое тело, и я заставляю себя подавить физическое отвращение, которое вызывают его слова, потому что боюсь, что он подумает, что это из-за него, а не из-за монстров, которые над ним надругались.

Слышу, как он пытается отдышаться, вижу, как он физически восстает против собственных слов, с усилием сглатывая. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит более сдержанно, но от пугающе тихого тона у меня холодок бежит по коже.

— Любовь — это переломить пополам руку своему маленькому мальчику, потому что он укусил человека, который так жестко его насиловал, и который теперь не отдаст ей ее очередную гребаную дозу. Любовь — это говорить своему сыну, что он хочет этого, заслуживает этого, что никто никогда не полюбит его, если узнает. О, и чтобы завершить сделку, говорит своему сыну, что супергерои, которых он зовет во время изнасилования — погибели — да, они никогда не придут, чтобы его спасти. Никогда! — кричит он в ночь, слезы текут у нас по щекам, его плечи вздрагивают от облегчения, что он освободился от груза, который нес более двадцати пяти лет.

— Так что если это любовь… — он снова мрачно смеется, — … тогда да, первые восемь гребаных лет моей жизни, меня любили так, что ты не поверишь. — Он подходит ко мне, и даже в темноте я чувствую гнев, отчаяние, печаль, переполняющие его. Он смотрит вниз, и я вижу, как слезы, падающие с его лица, темнеют на белом бетоне. Он снова качает головой, и когда поднимает взгляд, смирение в его глазах, граничащий с ним стыд, опустошают меня. — Поэтому я и задаюсь вопросом, почему меня смущает, что я могу чувствовать что-то, кроме ненависти, зная, что она мертва? Вот поэтому, Райли, — говорит он так тихо, что я напрягаю слух.

Не знаю, что сказать. Не знаю, что сделать, потому что каждая частичка меня просто разбилась и разлетелась вокруг на мелкие осколки. На своей работе я все это слышала, но услышать подобное от взрослого мужчины, сломленного, потерянного, одинокого, обремененного грузом стыда на протяжении всей жизни, мужчины, которому я отдала бы свое сердце и душу, если бы знала, что это заберет боль и воспоминания, оставляет меня в полной растерянности.

И в ту долю секунды, когда я думаю обо всем этом, Колтон понимает, что он только что сказал. Адреналин от его признания спадает. Его плечи начинают трястись, ноги подкашиваются, и он падает на скамью позади себя. В тот миг, когда я добираюсь до него, он всхлипывает, уткнувшись в свои руки. Сердце разрывается, душа очищается рыданиями, сотрясающими все его тело, и слова «О Боже мой!» снова и снова срываются с его губ.

Обнимаю его, чувствуя себя совершенно беспомощной, но не желая отпускать, никогда и ни за что.

— Все хорошо, Колтон. Все хорошо, — повторяю я снова и снова между его словами, мои слезы падают ему на плечи, я крепко его держу, давая понять, что независимо от того, с какой высоты он будет падать, я его поймаю.

Я всегда буду его ловить.

Пытаюсь сдержать рыдания, сотрясающие мое тело, но это бесполезно. Мне больше ничего не остается, кроме как чувствовать вместе с ним, скорбеть вместе с ним, рыдать вместе с ним. И вот мы сидим в темноте, я держу его, находящегося в месте, которое всегда приносило ему покой.

Просто молюсь, чтобы на этот раз покой обрел какое-то постоянство в его израненной душе.

Наши слезы стихают, но он держится руками за голову, глаза крепко зажмурены, и столько эмоций раздирают его до самой основания. Хочу, чтобы он взял на себя инициативу, чтобы дал мне знать, как ему помочь, поэтому просто сижу тихо.

— Я никогда… никогда раньше не произносил этих слов вслух, — говорит он хриплым от слез голосом и смотрит на свои дрожащие пальцы. — Я никому не рассказывал, — шепчет он. — Наверное, думал, что если скажу это, то… не знаю, что произойдет.

— Колтон, — произношу я его имя, пытаясь придумать, что сказать дальше. Мне нужно увидеть его глаза, нужно, чтобы он увидел мои. — Колтон, пожалуйста, посмотри на меня, — говорю я как можно мягче, а он только качает головой, как маленький ребенок, который боится, что попал в беду.

Даю ему время, позволяю спрятаться в тишине и темноте ночи, мои мысли поглощены болью за этого мужчину, которого я так люблю. Закрываю глаза, пытаясь переварить все это, когда слышу, как он шепчет одну строчку, которую я никогда не ожидала услышать в этот момент.