— Отец, — буркнул Кирилл, сомневаясь, стоит ли отвечать. Но Егор кивнул и тактично удалился. В одной руке он, сгибаясь вправо, понёс два пакета, в другой — три пустые банки, держа их в горсти за горлышки. В его поведении опять сквозила равнодушная отрешённость, смирение с происходящим, какой-то фатализм. Не верил Егор в их будущее. Он-то как раз видел, как хрупок их мирок — его купол тоньше мыльного пузыря, а они оба хоть и совершеннолетние, но абсолютно бесправные.

Звонящий не унимался. Кирилл вздохнул и принял вызов.

— Алло…

— Кирилл! Ты ещё не дома? — Отец не интересовался, он прекрасно знал ситуацию и рычал. Ну, начинается…

— Нет, — ответил он односложно, чтобы не дать сказанное использовать против себя. Интонация единственного слова хорошо выражала, как его все достали.

— А когда ты будешь дома? Тебе сколько раз ещё повторить, чтобы ты немедленно… понял? Немедленно ехал домой? И не к себе, а к нам! Здесь поговорим.

Кирилл закатил глаза. Ему претило, когда с ним разговаривают, будто он маленький, и грозят наказанием. В мозгу возникал психологический барьер, сковывающий голосовые связки или генерирующий только грубости.

— Что ты молчишь? — через минуту потребовал отец.

Кирилл издал тягостный вопль и, зачем-то измерив улицу шагами, сподобился ответить: отец, если уж брался за воспитание, становился ещё жёстче матери, не любил, чтобы ему перечили, а сын-пидор — пятно на его репутации, карьера ведь превыше семьи. Хотя они думают, что делают благое дело, вправляя сыну мозги, заботятся о его будущем. А Кирилл хотел для себя то будущее, в которое не верил Егор.

— Я не молчу, — вынимая соринку из внутреннего уголка глаза, огрызнулся он. — Не хочу я домой, ну как вы не поймёте?

— Я от этой деревни… — отец заговорил низким глухим голосом. — От этого рассадника наркомании и педерастии камня на камне не оставлю, а тебя…

— Да понял я! Понял! — вскричал Кирилл. Он уже далеко ушёл от машины. — Понял я!

— Что ты понял? Повтори.

Что вы нихуя меня не любите, хотел правдиво ответить Кирилл, но, естественно, не ответил.

— Приеду я, — буркнул он, про себя добавив: «Когда-нибудь».

— Когда?

— Не знаю… Скоро.

— К вечеру чтобы был дома, — отрезал отец и исчез из эфира. Кирилл в досаде сжал погасший смартфон, развернулся на пятках к дому и увидел, что Егор забирает из машины пакеты, которые он собирался отнести. Вряд ли Егор слышал разговор на расстоянии метров пятнадцати, но у Кирилла прибавилась ещё одна нехуёвая тревога. Ну, а что он мог ответить? — Всё равно бы от него не отстали. Жалкий трус.

Смирившись, он поплёлся к машине. Хотел забрать у Егора часть ноши, но тот не дал.

— Сам донесу. Ты езжай, если собрался.

— Да, поеду, — не глядя на него, кивнул Кирилл. Он рассматривал небо, выгоревшую под палящим солнцем траву, нашедших себе новый пыльный пляж кур, улегшихся и дрыгающих в этой серой рассыпчатой массе лапами, взбивающих её красными, чёрными и белыми крыльями. В подсознании проносились видения, где он достаёт из пачки сигарету и курит, опираясь спиной о кузов «Пассата». Или где он говорит: «Пфф, я что, предков слушать должен?» и сваливает по своим запланированным делам, невзирая на строжайший запрет.

— Кир…

Кирилл только заметил, что Егор стоит рядом с тремя тяжёлыми пакетами в руках, на которых напряглись выступающие вены, и смотрит на него.

— Кир, — повторил Егор, увидев, что тот обратил на него внимание, — если не хочешь ехать…

Он неверно истолковал задумчивость, с которой Кирилл, поставив руки в бока, бесцельно скользил взглядом по сельским неухоженным реалиям.

— Я поеду, — сказал Кирилл.

— С отцом… всё в порядке? — спросил Рахманов, но так, будто долго решал, задавать этот вопрос или не вмешиваться. Естественно, его интересовало вовсе не состояние дел или здоровья областного депутата.

— Всё также, — отмахнулся Калякин с улыбкой, мол, тебе не о чем беспокоиться, это только мои проблемы. Он погладил Егора по выглядывающему из-под рукава футболки плечу, вспоминая текстуру его кожи, и сел за руль. Не дожидаясь, когда хлопнет калитка, развернулся и покатил в обратном направлении.

60

Центральная усадьба бывшего колхоза «Путь Ленина» выглядела более цивилизованно, хотя тоже убого и уныло. Колхоз, конечно, давно разорили и растащили удалые дельцы, только металлическая конструкция с названием при въезде осталась, непонятно как не распиленная на чермет. Была она ржавая, некогда покрашенная в синий, белый и жёлтый цвета, и, приветствуя въезжающих в населённый пункт, своим страдальческим видом как бы говорила: «Люди, бегите отсюда, пока вас нахуй не затянула эта трясина!» Но асфальт на главной улице лежал хороший, хоть и узкий, именно по нему Кирилл понимал, куда ехать, остальные улицы власти засыпали всё тем же жёлто-серым известняковым щебнем.

Цивилизация заключалась в большом количестве домов, причём почти на всей улице они были стандартными, трёх видов — двухквартирные панельные, финские домики и коттеджи-скворечники с мансардами под остроконечными крышами. Многие утопали в цветах, кое-где хозяева соорудили декор из покрышек, пластиковых бутылок, пней, видимо, соревнуясь друг с другом в креативной утилизации мусора. Были улицы со старыми бревенчатыми домами, люди побогаче обкладывали их кирпичом или обшивали сайдингом. В отдалении стояли трёхэтажки, штук пять или шесть, зелёная краска на их фасадах облупилась, и смотрелись они как декорации к фильмам Хичкока. Кирилл удивился, он не подозревал, что в деревнях бывают многоэтажные дома.