— А мне казалось, что ты любишь учиться, — поднял бровь Кирилл. Помогая, он сидел у письменного стола и запихивал в пенал-тубу карандаши и ручки. Рубашки-майки-брюки они уже перегладили, повесили в шкаф. Приготовили на завтра парадную одежду.

— Люблю… но дома лучше.

— Кто ж спорит? Мне вон тоже в универ переться не хочется, а заставляют.

— Егору только везёт: он захотел институт бросить и бросил, ему слова никто не сказал. А мне он пару дней всего даёт пропустить в морозы да когда грязь ещё или дождь сильный льёт.

— Хорош бухтеть, — попросил Кирилл, — я сам ненавижу учёбу. — Он закрыл пенал и кинул его в пустой рюкзак, тот гулко шлёпнулся на дно.

— Ты уже взрослый.

— А толку-то? Не ссы, с друзьями встретишься, а то одичал дома один.

— Это один плюс, — рассудил Андрей. — Есть у меня парочка друзей, нормальные пацаны. Остальные не очень. И ты тоже со своими друзьями встретишься. Вот они у тебя полный отстой. Те, что ночью нам стекло разбили.

— В этом ты прав, — согласился Калякин и от нечего делать тоже взялся упаковывать учебники в обложки. Ему попалась математика — самый нелюбимый его предмет. Про друзей думать не хотел, не знал, как теперь будет с ними общаться. Теперь все наверняка в курсе, что он пидор. Изгоем себя, конечно, сделать не даст, а к прежним выходкам не вернётся. На поводу у всяких предложений типа «Кирюх, покайся, скажи, что просто пидора ебал, и мы всё забудем» не пойдёт. Всех, кто доебётся, будет посылать на хуй.

Андрей, давший ему подумать в тишине, собрал учебники и тетради в стопку, выровнял края. Потом спросил с присущей детям неловкостью, когда дело касается любовных вопросов, и непосредственностью:

— Кир, а ты Егора не бросишь?

— Нет, конечно, дурачина! И вообще, давай поторапливайся, мне пора уезжать. — Кирилл хлопнул математику в стопку поверх физики, встал. Осмотрелся, проверяя, ничего ли не забыл. Мальца к школе подготовил, ну более-менее поучаствовал в этом процессе. Свою сумку собрал ещё вчера, всё барахло забирать не стал: в конце концов, сколько его здесь не будет? Сегодня тридцать первое, понедельник. Вторник, среда, четверг, пятница… Нет, пятницу Кирилл считать не стал — её можно и пропустить. Тогда значит — раз, два, три… Четверг тоже не считался, потому что в четверг сразу после пар рванёт в деревню. Два дня его всего здесь не будет, а потом приедет на все выходные.

Часы на стене между выходящих на улицу окон отсчитывали второй час дня. Пора было отправляться в дорогу, чтобы успеть показаться на глаза родителям, а потом заглянуть к маме Гале в больницу и забрать Егора к себе, в квартиру, а там… м-м-м, что будет там, ночью!

И всё же покидать эту приземистую, ссутулившуюся за полвека хату было жаль. Будто её предавали — уезжали то одни жильцы, то другие. Хата ощущалась живым организмом, тосковавшим по прошлому, которое с выделением денег на лечение Галины безвозвратно кануло в Лету. Страшновато было оставлять пацана ночевать в одиночестве. Кирилл разобрался с чувствами, которые испытывает к нему — так любят женщину с чужим ребёнком… вернее, ребёнка любимой женщины. Ну или мужчины. Чувства проецируются на родных и близких любимого.

Хотя, он никогда в жизни не собирался жениться на девке с ребёнком.

Но здесь другая ситуация. Совершенно другая. И всё же чувства похожи.

Кирилл прекратил думать, прекрасно помня, что у него это получается хуёво, и пошёл собираться в путь.

Долгих проводов не было: за две недели они привыкли к постоянным мотаниям туда-сюда. Андрей постоял с ним у машины, пожал руку, помахал вслед, стоял и смотрел, как машина скрывается за поворотом.

И всё же в этот раз всё неуловимо было не так — беззаботное жаркое лето кончалось, начиналась осень, а с ней учёба, разлука, холода.

Кирилл ненавидел изменения.

Он ехал, обгонял попутки и думал о том, как он провёл это лето. Первую половину — в пьяном угаре, вторую — обретя своё счастье.

На девяносто пятом километре зазвонил мобильный. Кирилл взял его с передней панели и опять удивился — Егор. Звонки от Егора при их крайней редкости выбивали его из равновесия.

— Да, Егор, — немедленно ответил он.

— Привет, Кир. — Голос был спокойным, на заднем плане слышался монотонный шум. — Ты ещё в деревне?

— Нет, еду.

Возникла пауза, за которую Калякин едва не свихнулся от неизвестности.

— Плохо, — сказал Егор с искренним сожалением. — Кир, нас выписали, мы едем домой на «скорой».

— Выписали? — Кирилл вгляделся вдаль, будто на горизонте тотчас должен был появиться автомобиль с красным крестом. — Как выписали? Ты же говорил, что первого сентября… завтра. — Он не на шутку разволновался, что планы испорчены.

— Все анализы сделаны, не за чем нас держать. За документами я и так потом приеду. Звоню, чтобы ты меня в больнице не искал. — Рахманов оттарабанил это будто политик официальную часть заранее заготовленного доклада, потом запнулся и перешёл на неофициальную, без бумажки. — Кир, я… надеялся… что застану тебя дома, в Островке.

— Я могу развернуться и поехать назад, — с готовностью сообщил Кирилл. Не обманывал — его уже подмывало включить левый поворотник и пересечь сплошную.

— Нет, не надо, езжай. Готовься к институту.

— На выходных увидимся. В четверг.

— Хорошо. Извини, что раньше не позвонил: забегался.

— Вот так всегда, — наигранно вздохнул Кирилл. Расстроился не по-детски, перестал сильно давить на газ. Теперь его обгоняли даже «пятёрки» и прочие корыта.

— Созвонимся, Кир.