— Привет! Я Машка. Пройти-то можно? — без придворных расшаркиваний поинтересовалась она. Её задачей было вести себя нагло, развязно и вульгарно.

Отец посторонился. Ни один мускул на лице не дрогнул, но за прошедшие две минуты у него уже сложилось резко негативное впечатление о гетеросексуальной паре сына.

Машка с Кириллом, взявшись за руки, шмыгнули внутрь. Тепло квартиры сразу разморило озябшие тела. Из кухни тянулись манящие ароматы жареного мяса, чего-то ещё вкусного. Мать — тоже при параде, впрочем, в её гардеробе не имелось ни одной растянутой, чисто домашней тряпки, — встречала их у двери в гостиную. Сейчас она напоминала монастырскую матрону, ужасающуюся дикости и невоспитанности только что прибывшей послушницы. И не испытывающую к ней ни капли приязни. Губы как обычно плотно сомкнуты, руки сложены на животе.

— Привет! — кинула Машка и ей.

— Здравствуй, — сдержанно кивнула в ответ мать. Отец тем временем закрыл дверь и прошел к ней.

— Это мать, это отец, — снимая куртку, представил Кирилл. — Будь, как дома. Сейчас нам что-нибудь пожрать организуют. Чем пахнет, ма?

Машка тоже сняла куртку и вслед за Кириллом по-хозяйски кинула на шкафчик под большим зеркалом, запихала сапоги в угол. Без приглашения ломанулась на кухню. Там был накрыт стол — не празднично, но и не каждодневный семейный перекус. Посреди тарелок и салатниц стояла бутылка красного вина и бокалы.

— Вы всегда столько по ночам хомячите? — Машка сразу схватила кругляш сырокопчёной колбасы и запихнула в рот, потом отправила туда оливку, вторую зажала зубами и так передала Кириллу. Получилось нечто похожее на поцелуй, удачная имитация для отвода глаз. Для верности иллюзии Кирилл ещё обнял Машку за талию. За предками следил искоса, не палясь. Мать с отцом застыли хмурыми изваяниями на пороге в кухню, где месяц назад распинались о крутости гетеросексуальной любви, и почему-то не радовались. Суки.

— Садись давай. — Кирилл подтолкнул Машку к стулу, обернулся к матери. — А вы с нами, что ли, хавать собрались?

— Мы хотим познакомиться с твоей девушкой, Кирилл.

— А, валяйте…

Кирилл сел подальше от родителей. Машка, как свинтус, рассыпая салат и картошку, наполнила тарелку себе, потом ему.

— Обычно я столько на ночь не жру, — извинилась она. — В клубе только пива со снеками… Но сегодня погода дерьмовая, промокли, в клуб в таком виде не сунешься, вот Кирюха и предложил к вам заскочить. Ну, а раз у вас тут пир горой, то на день о фигуре можно и забыть, авось не разжирею. А вы почему не на диете?

Всегда гордившаяся своей отличной физической формой мать пошла красными пятнами, заёрзала на стуле и отложила вилку на почти пустую тарелку. Зубцы звякнули о фарфор. Отец разливал вино и не вмешивался.

— Лучше расскажи о себе, — перевела тему мать. Наверно, она морально подготовилась и положила своё терпение под саркофаг, чтобы оно не лопнуло. Голос звучал холодно и ровно. — Где ты учишься? Кто твои родители?

— Учусь, где и Кирюха, — поедая деликатесы и запивая вином, ответила Машка и устремила на него весёлый взгляд. — А родители… Мать в бухгалтерии на приборном заводе, отец дорожник, асфальт кладёт, но больше бухает. Две сестры младших… Бабка в деревне есть, пироги любит печь. А мне с Кирюхой лучше, у него квартира большая и никто в душу не лезет. Хочешь — спи, хочешь — сри. Простите, что за столом, но это так.

Тост так никто и не произнёс. Родители почти не ели, наматывали болтовню потенциальной невестки на ус. Отец мрачно цедил вино. Мать комкала салфетку. Им приходилось тяжело, попались в ловушку собственной бессердечности, цели добились, а она оказалась не такой идеальной, как представляли. Формулировать свои желания надо точнее, козлы.

Кирилл ел и пил, подливал себе и Машке. Аппетита, особенно в этой компании, не было, однако, сиди он тоже кислым, спектакль враз раскусят. К тому же, кролик, картошка пюре, мясные салаты, красная рыба были вкусными, себе он такого не готовил, питался лапшой быстрого приготовления, макаронами по-флотски, пельменями, плавающими в соусе из кетчупа и майонеза, иногда варил кулеш по рецепту Егора.

Машка тоже уминала за обе щёки, два раза раскатисто рыгнула. Вино хлестала как компот. Бутылка опустела, едва начавшись.

— А водочки или коньячка нет? — икнув, спросила она у старших Калякиных.

— Есть, — ответил за них Кирилл. Он слегка опьянел. — Бар под завязку забит. Пойди, в гостиной посмотри, выбери, что понравится.

— Не, не хочу идти, — скапризничала Машка и посмотрела на депутата: — Вы принесите. Коньяк. И пепельницу ещё, и сигареты мои из куртки. Я здесь покурю, ничего? — Платье задралось, из-под подола на всеобщее обозрение торчали белые трусики.

— У нас не курят, — не выдержала мать. Отец встал, но дальше не двигался, ждал чем закончится разговор. Его терпение, верно, тоже было надёжно замуровано в бетон. Спокойствие давалось высокой ценой: за весь ужин он не проронил ни слова, но эмоции были написаны красными пятнами на лице и шее, того и гляди случится инсульт. Вот так вот сына родного и единственного с любимым человеком разлучать!

— Да что вы, как гарпии? — отмахнулся Кирилл. — Пусть курит! На балконе холодища!

— Девушкам вообще курить не рекомендуется.