Прошлое голосование проходило в июне. Но теперь, в сентябре, главнокомандующий снова собрал офицеров в доме Робинсона, чтобы обсудить печальные обстоятельства, в которых они оказались.

Я воспользовалась возможностью и заглянула к Мэгги и Моррису, которые, несмотря на обоюдную сдержанность и осторожность, стали моими друзьями. У меня почти не было опыта дружеских отношений, а у них, казалось, он и вовсе отсутствовал, но между нами возникло негласное взаимопонимание, которое я старалась не подвергать сомнению и не проверять на прочность. Я попросту получала от нашего общения удовольствие и всякий раз, когда представлялась возможность, расспрашивала их о жизни.

Генерал Патерсон все утро провел на переговорах, но во время перерыва поспешно вышел из дома, горя желанием пройтись и подышать свежим воздухом. Я увидела его на крыльце и поспешила к нему:

– Выводить лошадей, сэр?

– Нет. Генерал Вашингтон попросил меня остаться. Мне придется принять участие еще в одном обсуждении, но, пока он беседует с генералом фон Штойбеном, я могу прогуляться.

– Мне пойти с вами?

– Если хотите. – Голос генерала звучал отрывисто, но, когда он быстро зашагал прочь, я кинулась за ним.

– Вы хромаете сильнее, чем во время перехода к Уайт-Плейнс, – пробормотал он. – Следовало послушаться меня. Оба раза.

В день, когда погиб Финеас, наши отношения изменились, хотя я и не позволяла себе делать никаких выводов из близости, возникшей между нами. Мы это не обсуждали, и меня удивило, что теперь он об этом заговорил.

– Я попрошу у Мэгги еще немного мази. Это поможет от боли.

Он резко остановился:

– Вы не говорили, что вам больно.

– Не все время. Я с этим справлюсь, генерал.

– Да. Но вы не одержите верх в состязаниях по бегу. Даже если на вас будут волшебные штаны.

Я сдвинула шляпу на затылок, чтобы лучше видеть его глаза.

– Сэр, вы ведь знаете басню о черепахе и зайце?

– Да, Самсон. Знаю.

– Кто победил в состязании?

– Черепаха.

– Вот именно. Скорости у меня поубавилось, но стойкость осталась при мне.

Взгляд, который он не отводил от меня, смягчился. Он позволил мне задать темп нашей прогулке. Мы начали подниматься на холм за домом, и он рассказал мне о том, что выяснилось в ходе тягостного собрания.

– Когда мы встречались в июне, ничего не обсуждали. Каждый записал свое мнение в связи с историей с Хадди и передал его генералу Вашингтону. Он не хотел, чтобы на нас влияли чувства. К несчастью, большинство пришло к мысли, что на гибель капитана Хадди следует ответить тем же и, значит, надо повесить британского пленного того же ранга.

Я ахнула. Я знала об участи несчастного Хадди, но о голосовании не подозревала.

– Вы бы этого хотели? – спросила я, стараясь, чтобы в моем вопросе не прозвучало суждение.

– Нет. Я, как всегда, оказался в меньшинстве. Капитан Хадди был невиновен. Мысль вешать другого несчастного, чтобы отомстить за смерть капитана, представляется мне полной нелепицей. К тому же это противоречит принципам морали. Так я и сказал.

Я могла бы и сама догадаться.

– Что вы предложили?

– Я сказал, что нам следует наказать преступников, если только мы узнаем, кто замешан в казни капитана Хадди. До того, – пожал он плечами, – я бы не стал ничего предпринимать. Мой план никому не понравился. Еще я предложил направить все усилия и сосредоточить внимание на том, чтобы завершить это треклятое противостояние, а не творить новые зверства.

– Это было в июне. А что теперь?

– Теперь генерал Вашингтон увяз в неприятностях.

– Как это?

– В Ланкастере пленных британских офицеров того же ранга, что и капитан Хадди, собрали в одной комнате. Им объяснили, что произошло. Они вытянули жребий. – Генерал замолчал, терзаясь от того, что ему предстояло рассказать. – Несчастной жертвой выпало стать некоему Эсгиллу. Ему двадцать один год, он капитан, благородного происхождения, состоит в британской гвардии. – Генерал шумно выдохнул и покачал головой. – Генерал Вашингтон вне себя. Мы словно вновь переживаем казнь Джона Андре.

Майор Джон Андре был британцем и служил связным между Бенедиктом Арнольдом и сэром Генри Клинтоном, британским главнокомандующим в Нью-Йорке, в то время когда в октябре 1780 года Арнольд планировал предательски сдать британцам Уэст-Пойнт. Арнольд не воплотил свой план, но сумел сбежать, а Джона Андре схватили и повесили. Один был предателем, а другой – патриотом, пусть и сражавшимся на стороне врага. То, что патриота повесили, а предатель попал в британскую армию, сохранил свободу и не понес наказания, по-прежнему не давало покоя американцам.