Генерал Вашингтон хотел избежать столкновений и провокаций, но в то же время считал, что чем быстрее все разрешится, тем лучше, и потому предоставил генералу Патерсону полномочия поступать так, как тому покажется правильным. К вечеру того же дня была собрана вся гарнизонная легкая пехота, разработан план действий, и мы отправились в путь.

Едва мы переправились через реку и высадились у лагеря в Пикскилле, в небе зарокотало и поднялся сильный ветер. Генерал собирался забрать из расположенных ниже по течению лагерей еще двести пятьдесят человек и удвоить наши силы, чтобы запугать мятежников и заставить их немедленно капитулировать. Но теперь он приказал солдатам, которых уже успел собрать, выложить из заплечных мешков все ненужное, надеть плащи и приготовиться к марш-броску.

– Выдвигаемся сейчас. Без телег. Без лошадей. Без барабанов. Без предупреждения. Они нас не ждут. Не этой ночью и не в такую погоду. Возможно, мы сумеем покончить с этим, не нанеся никому вреда.

Он хотел, чтобы я осталась и присоединилась к ним позже, вместе с Агриппой и вторым, более медленным отрядом, который должен был доставить телеги, лошадей и припасы. Тогда я смогла бы поехать верхом на Здравом Смысле.

– Нога у вас все еще болит. Вы хорошо это скрываете, но она не зажила.

Я с обидой взглянула на него:

– Неужели вы меня совсем не знаете?

– Слишком хорошо знаю, – пробормотал он.

– Я справлюсь, сэр. Я ваш адъютант. Мне нужно находиться при вас.

Он покачал головой и уступил, но я видела, что он со мной не согласился.

За час до нас в лагерь прибыл полковник Спроут. Он отобрал из своих людей двадцать пять человек, привычных к сложным маневрам и не боявшихся сложной задачи, которую им предстояло выполнить. Бунты в армии никто не любил.

Мы одолели двадцать миль, двигаясь быстро и без остановок, пока дождь бил нам в лицо, а земля чавкала под ногами. Мои сапоги так отяжелели, что я почти решила от них избавиться, но побоялась отстать, пока буду снимать их. К тому же генерал запретил идти босиком. Никто из солдат не снимал обуви.

Я справилась, хотя и не без усилий. Генерал шагал рядом со мной, но мы не разговаривали – из-за грозы и ветра вести разговор не получалось, – и он не предлагал помощи, которую я все равно бы не приняла.

Вероятно, нам послужили укрытием проливной дождь и порывистый ветер, или мятежники не ожидали, что генерал так скоро настигнет их, но, пока они ютились в палатках, не спасавших от ливня, и лелеяли пламя своего недовольства, мы начали оцеплять их лагерь.

Облепленные грязью с ног до головы, промокшие до самых костей, мы успели окружить бунтовщиков прежде, чем они нас заметили, а солнце поднялось над горизонтом и гроза прошла.

Полковник Спроут и его отряд из двадцати пяти проверенных солдат штыками вытолкали из палаток обитателей лагеря, пока мы плотным кольцом стояли вокруг. Никто не пытался сбежать, никто не сопротивлялся, но и милости никто не просил.

Генерал Патерсон велел бунтовщикам выстроиться рядами по десятеро и потребовал, чтобы ответственные вышли вперед.

– Кто руководит мятежом? – выкрикнул генерал Патерсон, повысив голос, чтобы все его услышали.

Никто не двинулся с места и не произнес ни слова. Все понимали, что зачинщики, скорее всего, будут казнены еще до заката.

Генерал мрачно глядел на них. Его лицо было перепачкано грязью, влажные волосы выбились из-под насквозь промокшей шляпы. Когда я накануне брила его, он послал за преподобным Хичкоком, священником, состоявшим при его бригаде, и попросил помолиться с ним.

– Помолитесь и за бунтовщиков, – попросил генерал. – Пусть сердца их смягчатся и обойдется без кровопролития. А еще попросите Господа подсказать мне, как поступить по справедливости.

Генерал умел сохранять хрупкое равновесие между справедливостью и милосердием, но мятеж подкосил его.

Теперь преподобного Хичкока с нами не было, а бунтовщики, такие же промокшие и жалкие, как и мы, глядели беспощадно, без тени раскаяния. Ни одно сердце не смягчилось. Мятежники стояли босые, без шляп, многие в одних штанах. Прошла гроза, но все же был июль, и они, вероятнее всего, разделись до белья перед тем, как устроиться на ночь.

Тогда-то я и увидела Финеаса. В отличие от большинства, он остался в рубашке, темные волосы спадали до плеч, закрывая его изрезанное шрамами лицо. Я не знала, заметил ли он меня, вымокшую до нитки, облепленную грязью. Он глядел на генерала, высоко вздернув подбородок, со зловещим выражением в глазах.

– Вы пострадали за дело, давно утратившее свой первоначальный блеск, – произнес генерал Патерсон, вновь возвышая голос, так, чтобы всем было слышно. Он указал на вооруженных солдат, окруживших лагерь восставших: – И они тоже. И страдают теперь, когда им приходится выступать против вас, товарищей по оружию, братьев, патриотов. И это мне простить труднее всего. Они не должны сражаться еще и с вами. Так не должно быть. Мы прошли слишком долгий путь. И если я не накажу виновных теперь, это случится опять. И люди, подобные им, – указал он на солдат с ружьями наготове, с обведенными темным глазами, которые шли через тьму и непогоду, чтобы наказать тех, кого им вовсе не хотелось наказывать, – люди, подобные им, снова будут страдать.