Причин было множество, в том числе значительное расширение бюрократического аппарата. Министерства и ведомства множились, как хомяки в аквариуме. Десятки тысяч чиновников и специалистов ринулись в Москву в поисках счастья и карьеры, и каждому из них полагалась квартира вне очереди. В конце концов, Гришин стукнул по столу кулаком и запретил райисполкомам выдачу новых ордеров до тех пор, пока не будут переселены все обитатели нежилых помещений. Подействовало, в 1970 году, к столетию со дня рождения Ленина, в Москве не осталось ни одного подвального жителя.

Но этим квартирный вопрос отнюдь не оказался исчерпан. Очередным вызовом для горкома стали сами москвичи, а точнее, их подросшие дети, которые совершенно не собирались идти по стопам родителей и становиться к станку, а вместо этого норовили поступить в какой-нибудь вуз или техникум. Московская промышленность, городское хозяйство и строительный сектор отчаянно нуждались в рабочих руках. Приходилось все время расширять «лимит», но каждому лимитчику полагалась комната в общежитии, а после отработки своего срока — еще и отдельная квартира, а значит, надо было строить еще больше и еще быстрее.

Пришлось резать священную корову московской урбанистики — сталинско-хрущевский Генплан, убирать из него часть озелененных территорий, уплотнять застройку, повышать этажность, сокращать норму площади до девяти «квадратов» на человека и застраивать поля вокруг города бетонными джунглями спальных районов. Гольяново, Выхино, Чертаново, Северное и Южное Тушино. Можно сколько угодно ругать Гришина за нагромождение бесконечных «Черемушек», как и за крайне низкое качество советских панелек, но все же на последнем году его градоначальства 80% москвичей проживали в отдельных квартирах, за которые им не требовалось платить ни аренду, ни ипотеку.

Гришин не дал построить рядом с Москвой АЭС. Этот проект был внесен президентом Академии наук Александровым и получил поддержку со стороны всемогущего министра обороны Устинова. В ходе прений в Политбюро Александров в запальчивости воскликнул: «Я могу поставить атомную станцию на Красной площади и ручаюсь за ее полную безопасность». В ответ раздался спокойный голос Гришина: «Пока я жив, этого не будет». Точно так же Первый Москвы «зарубил» и пролоббированный только что ставшим секретарем ЦК по сельскому хозяйству Горбачевым сталелитейный завод в Люберцах со словами: «В Москве и так нечем дышать, а этот… товарищ хочет у нас под носом развести кочегарку». И москвичи еще четверть века смогли наслаждаться хотя бы относительно чистым воздухом, пока не началась эпоха всеобщей автомобилизации.

Смысловая вкладка:

Энгелина Тареева вспоминает

На ХХ съезде КПСС был развенчан культ личности Сталина, были названы преступления, которые он совершил, что в целом для страны означало время больших перемен. Казалось, что-то неуловимо изменилось в воздухе. Когда Сталин только умер, вы помните, какие были рыдания, стенания, ну а потом все изменилось. Люди жили в жутком страхе при Сталине. Я его не испытывала, но это мое личное качество, у других могли быть другие ощущения.

Если врагов не хватало, их нетрудно было создать. Ведь к врагам можно отнести каждого, кто отличается от массы хотя бы внешне: одеждой, причёской, манерой танцевать, эстетическими вкусами. Так образовалась группа врагов — стиляги. Я не могу сказать, что изучила и глубоко поняла это явление, но что я знаю, о том расскажу.

Показателем принадлежности к стилягам, прежде всего, была одежда, прическа и внешний вид в целом. Они старались одеваться, как на Западе, как они себе это представляли. Идеалом была Америка. Говорили: «Ходить надо в штатском», — имея виду Соединенные Штаты. Они были подчеркнуто аполитичны, но при этом американофилы. Среди стиляг было много «золотой молодежи». Им было проще стиляжничать. Родители, не одобрявшие их поведения, тем не менее, привозили им из заграничных командировок то, что они просили. У кого не было такой возможности, старались эту одежду создать сами.

Василий Аксенов в книге «В поисках грустного бэби» рассказывает, как их девушки, не жалея ни времени, ни сил, старались собственными руками превратить сшитую на советских фабриках одежду в «штатскую». Они танцевали «стилем» и обожали джаз. Возможно, это был протест против униформы во всем, против однообразия, против отсутствия выбора, запрета на выбор даже во внешнем его проявлении.

Ни я, ни мои друзья не относились к стилягам. Мы считали этот протест мещанским, а стиляг — мещанами. Кроме стиляг боролись еще с тунеядцами. Раз боролись в стране, то и в университете нужно было бороться, хотя какие же в университете тунеядцы, ведь все учатся. Самая известная история борьбы с тунеядцами — это суд над Бродским. Написание стихов, за которые он впоследствии получил Нобелевскую премию, не сочли трудом. Автор этих стихов был осужден и сослан, как тунеядец.

Дружба для нас была главным. Наше поколение создало институт дружбы, с нами она вошла в жизнь и с нами ушла. Теперешней молодежи я даже не могу объяснить, что такое была наша дружба. Объединялись дружеские сообщества по критерию родства душ. Мы не обязательно были во всем единомышленниками, но у нас была одна шкала ценностей, мы одинаково понимали, что такое хорошо и что такое плохо. И еще у нас были одинаковые интересы. То, что государство с нами почти ни в чем не было согласно, сплачивало нас еще сильнее: «Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке», как поется в песне Булата Окуджавы.