Альберт поймал мой взгляд и улыбнулся. И в тот же миг, едва только забрезжила надежда, я простила его.

Место в патентном бюро освободилось не так скоро, как нам хотелось бы. Пока швейцарское правительство методично, как часы, рассматривало кандидатуру Альберта, нужда требовала найти работу. Хоть какую-то, поскольку родители прекратили снабжать его деньгами: они ведь обещали поддержку только на время учебы в университете. Он подавал заявки на преподавательские вакансии, но из этого ничего не выходило, пока ему не написал Якоб Ребштейн, приятель по Политехническому институту, с вопросом, не мог бы Альберт заменить его в качестве учителя математики в средней школе в Винтертуре на время военной службы. Мы были на седьмом небе от радости.

Хотя это была всего лишь временная работа, мы все же устроили праздник: заказали бутылку вина в кафе «Шварценбах», что делали очень редко. Опьянев от вина и от удачи, мы говорили о будущем и смеялись — впервые с начала осени с легким сердцем. Я позволила себе забыть о его внезапных перепадах настроения и резкостях в эти месяцы, когда я могла только гадать, кого на сей раз увижу перед собой — моего любящего Джонни или хандрящего Альберта. Ведь теперь, когда трудные поиски работы остались позади — по крайней мере, на несколько месяцев, — я не сомневалась, что мой Джонни вернется ко мне навсегда.

Там, в тепле весенней ночи и парах алкоголя, родилась идея отдохнуть на озере Комо.

— Ты только представь себе, Долли. Знаменитые воды озера Комо омывают наши ноги, а вокруг заснеженные Альпы. — Альберт придвинулся ко мне поближе, но не настолько, чтобы посетители кафе «Шварценбах» начали поднимать брови. — Только мы с тобой.

— Вдвоем, — подхватила я его мысль, шокированная и одновременно завороженная ею. Я не могла припомнить, чтобы мы когда-нибудь оставались с Альбертом вдвоем — только где-нибудь в общественном месте или в гостиной пансиона. По-настоящему наедине мы никогда не бывали.

— И никакой фрау Энгельбрехт.

Я хихикнула.

— Не могу себе представить, что буду целовать тебя, не опасаясь ее неожиданного появления в гостиной. Эта женщина подкрадывается бесшумно, как кошка.

Морщинки вокруг глаз у Альберта стали глубже. Вот такого Альберта я любила. Вот он, тот человек, которого я полюбила когда-то и которого не видела почти весь прошлый учебный год.

— Может быть, она ходит так тихо, потому что она не совсем человек. Может, привидение или дух какой-нибудь. Ведь Энгельбрехт значит «светлый ангел».

Я снова хихикнула и пригладила пальцами длинный локон, спадавший мне на плечо. В честь праздника я попробовала сделать новую, свободную прическу, которую видела у других молодых женщин. Вместо привычного тугого шиньона я собрала волосы в легкий узел на затылке и очень старательно вытянула из него одну густую прядь, так, чтобы она падала на плечо.

— Что ты думаешь, Долли? — спросил Альберт, легонько касаясь этого локона.

Я замялась.

— О том, кто такая фрау Энгельбрехт — кошка или привидение?

— Ты знаешь, о чем я, Долли, — сказал он, поглаживая меня рукой по талии под крахмальной белой скатертью. — Что ты думаешь об озере Комо?

Я не знала, что ответить. С одной стороны, я уже мечтала о романтическом побеге с Альбертом — туда, где можно будет забыть обо всех ограничениях, которые приходилось соблюдать в Цюрихе. Но с другой стороны, я боялась. Я понимала, к чему может привести эта поездка. Мы так долго ждали этого шага. Может быть, лучше пока от него воздержаться.

По моему молчанию Альберт почувствовал, что я колеблюсь.

— Просто подумай, Долли. Может быть, после этого нам легче будет пережить разлуку, пусть и временную. Может быть, это станет мостиком к нашей новой совместной жизни.

Больше озеро Комо ни разу не упоминалось. Ни в те суматошные дни, когда Альберт собирал вещи перед отъездом в Винтертур, забыв зубную щетку, халат и расческу. Ни во время скомканного прощания на вокзале, где мы неожиданно столкнулись с другом его семьи из Берлина и вынуждены были умерить свой пыл. Он не говорил больше о поездке, и я с некоторым облегчением оставила эту тему.

Однако уже через несколько дней после приезда в Винтертур он написал мне об озере Комо. Умолял встретиться с ним там, признавался в любви, называл меня всеми моими прозвищами — Долли, милая колдунья и так далее. Я осталась в пансионе Энгельбрехтов совсем одна (Элен уехала в Ройтлинген к мужу, герру Савичу, а Милана с Ружицей закончили учебу и вернулись домой) и не смогла устоять перед его уговорами. Я знала: если бы сам Альберт стоял передо мной и произносил эти слова, выбор стал бы гораздо проще. Один взгляд в его желтовато-карие, как у лисицы, глаза — и у меня остался бы только один вариант: согласиться, несмотря на то, как он вел себя в те месяцы, когда не мог найти работу.