Фотографии буду стараться добавлять в каждую главу. Как и в этой, они призваны дать понимание того, как выглядел мир тогда, как непросто в нем попаданцу. НУ и чтоб не думали, что я сочиняю неправду — все ми байки, они про жизнь.

Глава 8

После боя

Шалаш строил Генка сам, так что к нему имелись вопросы К шалашу, ясное дело, к Генке вопросов не было, он быстро умаялся, так что сразу после ужина парень вырубился, даже сказку на ночь не послушал. А мы взрослые сидели у костра еще долго. Флажка шнапса, обнаруженная у обер-гефрайтора, весьма способствовала молчаливому разговору мужчин, познавших жизнь. Не гнали, а понемножку цедили из крышечки вонючую жидкость, ценимую не за вкус, а за эффект.

Пономарев не был знатоком воинских званий вермахта, он и со званиями в РККА был на «вы», но в этот раз запомнил — двойная галочка в виде нашивки на рукаве солдатского мундира — это обер-гефрайтор. Во всяком случае в размокшем зольдбухе он с трудом разобрал именно такое звание. Попадались книжки гефрайторов, шуцманов, или обер-шуцманов, то есть старших стрелков.

Что удивило его, так это фотографии, вклеенные в книжки. Нет, не их наличие — всё ж таки Европа, куда нам до них. Но вклеенные и проштампованные фотографии были сделана в четверть оборота, а не анфас, как это принято в советских документах. И сами карточки были как это сказать, не строго одинакового размера и какие-то неформальные. Скорее даже художественные. Как если бы человек снимался на портрет, а потом попросил уменьшить снимок для удостоверения личности. Вот и говори потом про орднунг и хождение по линейке. Пономарев пересматривал книжки одну за другой и кидал их в костер. Включая те, из первого боя.

— Ты там чего-то понимаешь, председатель?

— Через слово. Алфавит немецкий худо-бедно понимаю, а сам язык — нет. Вот этот, к примеру, Франц Цукель или еще кто, но точно Франц. Да и хрен с ним. — И очередная книжка полетела в костер.

— И чего вынес из прочитанного, путное что?

— Что это были пехотинцы.

— Ха-ха-ха! Так это и так было понятно! Пехота они и есть пехота.

— А вот и нет. Могли быть моторизованной пехотой или из какой-нибудь танковой части. Может, кто-то по форме может их различать, я только по книжкам. Увидел, убил, выяснил.

— Так хорошо, так их звания учить правильно. А пошло жгешь? Может, лучше бы они с телами остались?

— Тогда сразу станет понятно, из какой части люди пропали, куда ехали и с каким заданием. Опять же пусть у них будет больше без вести пропавших. Не всё русским исчезать без следа.

— Это как выйдет. Мол ушел воевать Советский Союз и сгинул без следа? Умеешь ты, Александр жуть нагонять. Думал, только пацанов пугать умеешь.

— Немцев напугать надо много трудиться. И сильно стараться.

— Так понятно, что много. Вон их сколько. — Василь закрутил крышку фляжки, давая понять, что возлияние закончено. — Думаешь, получится у нас и дальше так их щипать невозбранно?

— Ничего себе — невозбранно! Думай, Василь, что говоришь. Мы сегодня одного уже потеряли.

— Алексей, одного за дюжину и еще одного — малая плата. Москвич верно сказал про счет. Везение это. — И Александр был согласен с Василием, только ничего утешительного в голову не приходило.

— Нечего мне вам сказать. Будем пробовать нападать исподтишка на маленькие отряды, на фуражиров. Мины ставить, опять же, мосты жечь, если они деревянные и не охраняются пока.

— И что толку? Немцы уже тут, мост их не удержит.

— Сами знаете, места тут мокрые сплошь и рядом. Пешком или на телеге можно и вброд. А тяжелые машины, танки, пушки — только по мостам. И всё это надо гнать на передовую, где наши с немчурой воюют. Один день простоят в ожидании саперов, пока мост снова наведут, РККА уже легче.

— Ты вроде военных не сильно любишь?

— Армия это как водка, на вкус отвратная, да без неё никак. А вкусную сладкую водку еще не придумали.

— Не, моя гонит такую, что как слеза. Пил и не морщился. — И Василий демонстративно скривил морду, посмотрев на фляжку.

Хотя мог кривиться и от аромата сушащихся сапог Парамонова. Александр прикинул, что своим ходом они к утру не высохнут, потому повесил их на вбитые рядом с костром палки. Его предупреждали, что для кожи это вредно, но он только отмахнулся раздраженно. Вредно? А его коже лица не вредно? Скрести щетину тупой бритвой, опасной прежде всего для самого бреющегося. Пользоваться вот этим мылом, умываться из ручья… Эдак скоро кожа обветреет и станет как у всех, такой же мозолистой.

— Ну что, поговорили о хорошем, и на боковую, мужчины?

— Стой, Александр! Погоди, как это о хорошем поговорили? Это у нас хорошее было? А что тогда плохое, по-твоему?

— Плохое… — Александр глубоко задумался и вздохнул. Разговор у костра это вам не викторина, здесь никто не спешит давать ответ за минуту. — Из плохого, у нас с вами кончаются патроны. То есть к немецким винтовкам завались, штук пятьсот. А к мосинкам почти ничего не осталось. Пристреливали мы их слишком тщательно, потом еще эти немцы под руку попались. Вот.