— Ух! — Потом более членораздельно добавил: — Вот это да! И в Третьяковке такой нет!

— А что, там иконы есть? — удивился Аверя.

— Разумеется. Экспозиция начинается с отдела икон, несколько залов. И вообще я должен тебе сказать: всякое искусство начинается с икон, а я считаю так: и кончается. Ничего лучше не создали еще люди.

Аверя прямо-таки присел.

— А Шишкин? — сказал он. — А «Запорожцы» Репина?.. У него еще есть «Бурлаки». Мы в школе…

— Дорогой мой! — вскрикнул Лев. — Иконы — это все!

— Ну, ты уж чересчур так, — проговорил Аркадий, брившийся у круглого зеркальца на складном столике. — Ты просто немного больной человек…

— А Матисс — он тоже больной? Ты не знаешь, наверно, такого факта, а я знаю: до революции он приезжал в Москву и посетил галерею Третьякова. Он спокойно обходил зал за залом, у некоторых картин немного задерживался, но очень ненамного — все это он уже знал и видел, хотя ни разу не был в России. Но как только подвели его к иконам, остановился, замер, застыл! Вот… А ты?

— А кто такой Масисс? — робко подал голос Аверя.

— Матисс — надо говорить. Кто он? Величайший французский художник-декоративист, ярчайший и оригинальнейший. Он первый понял всю радость открытого цвета — красного, синего, зеленого… Надо знать таких, хамингваи вы, хамингваи!..

— А-а-а… — протянул Аверя, ровным счетом ничего не понимая.

— А иконы тут при чем? — Аркадий провел помазком по верхней, подпертой языком губе.

— Если б не они, может, не было бы и Матисса… Монументальность, обобщенность — ни одной мелкой, дробящей впечатление детали, лаконизм и простота…

— Модные словечки!

— И все это он взял у икон, и в особенности — у русских икон!.. Ах, какой ты мне сделал подарок, Аверя, век не забуду! Будешь в Москве, обязательно заезжай ко мне. Даже можешь остановиться у меня. Приму… Ах, какая штука! Пожалуй, лучшая из моего собрания, а у меня за двадцать пять перевалило, и всё только старые…

Авере прямо неловко было, что он доставил столько радости этому бурному человеку с горящими глазами.

— Может, у нее еще такие есть? Да, конечно, наверно есть… Ведь она сняла первую попавшуюся.

— Да, — подтвердил Аверя, чувствуя, к чему клонит Лев.

— Слушай, а если я подарю тебе ласты и трубку, ты не сможешь попробовать еще?

— Трудно, — вздохнул Аверя. — Не знаю еще, как с этой кончится. У нее старики лютые и верят в бога люто. Мой-то батя тоже немного верит, да как-то весело и не молится, а они лютые!..

— А может, обойдется? Я б, пожалуй, и с маской расстался. Тебе она нужней… Хочешь маску?

— Зачем вы это говорите? — У Авери заколотилось сердце: ах, как хотелось ему получить все это насовсем!

— На, забирай. Для хорошего человека ничего не жалко. — Лев протянул ему маску — продолговатое стекло, обтянутое резиной, — маску, какой не было ни у кого в Шаранове.

Она очутилась в Авериных руках. Он совсем не хотел брать ее, потому что знал, как трудно будет просить Фиму снять со стены еще одну икону, но маска каким-то образом очутилась в его руке. Он не брал ее — просто свел вместе пальцы — и вдруг почувствовал ее прохладную тяжесть.

— И ласты получишь. Притащи две, и постарее… У них ведь много… Обойдется.

Аверя весь пылал. Он становился единовластным владельцем такого богатства!

— Не удастся — что ж, придется вернуть, — сказал Лев.

Аверя все понимал.

Лев опять взял в руки икону, зачем-то подул на нее, нежно прикоснулся тыльной стороной ладони.

— Георгий… Как выразительно, сколько экспрессии в повороте тела, в руке! А какое благородство в тонах! Вроде приглушен главный цвет, но он орет, орет!

Аверя смотрел на него и растерянно улыбался.

— Попробую, — проговорил он.

— Слушай, — сказал вдруг Аркадий, — прошу тебя: оставь Аверю в покое. Неужели мало всего того, что он тебе сделал? Ты просто жаден, а жадность до добра не доводит — Голос Аркадия звучал жестко и холодно. — Думал, сам поймешь, и не хотел тебе это говорить, а приходится. Ты собираешь эти иконы только потому, что это модно, только потому, что у тенора вашего концертно-гастрольного объединения Гришаева их двадцать семь штук, а у куплетиста Катькина — тридцать одна. Тебе приятно поразить ими гостей, подчеркнуть, что ты не отстаешь от времени и понимаешь толк в настоящем искусстве, а на самом деле ты… — Аркадий начал сердиться.