– Пока все не утихнет, – продолжает Арчибальд.

– Ты и правда думаешь, что это лучший выход? – повернувшись к нему, спрашиваю я резче, чем намеревался. Впервые я позволяю ему увидеть усталость в моих глазах, намек на изматывающее беспокойство, которое я ото всех скрываю. – Присмотревшись, люди могут увидеть не то, что ты пытаешься им показать. – Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами. – Хотя терять все равно уже нечего.

Не сказав больше ни слова, хватаю сумку и открываю дверцу.

Шум оглушает.

Вспышки камер ослепляют.

Конечно, я привык к ним, но не настолько. Не в таком количестве. Не после того, как меня обвинили в том, что я переспал с женой товарища по команде.

– Это правда, Раш?

Щелк. Щелк. Щелк.

– Как давно вы с Эсме встречаетесь? – Щелк. Щелк. Щелк.

– Из-за этого вас переведут в другую команду? – Щелк. Щелк. Щелк.

– Пожалуйста, Раш, прокомментируйте сложившуюся ситуацию.

Мое имя – симфония резких звуков на их устах. Я натыкаюсь плечами на камеры, пока пытаюсь проложить себе путь до ворот. Вопросы сыплются градом, а я все твержу «Без комментариев!», поскольку менеджеры приказали мне держать рот на замке. Всё – их вопросы, мое имя, щелчки камер – становится белым шумом.

Репортеры давят, подталкивают и принижают.

Из-за них я чувствую себя точно так же, как когда был ребенком.

Они заставляют меня вспомнить детство, от которого я убежал.

Воскрешают стыд, который, как я думал, остался позади.

Я подхожу к воротам, ведущим в мой двор, но перед ними стоит репортер. Она первая, с которой я сталкиваюсь взглядом, и первая, кого я узнаю.

Я уже видел ее раньше. Все в ней – кожа, волосы, глаза – невзрачны, но тем не менее у нее добрая улыбка. К тому же эта женщина всегда была со мной вежлива.

Но когда наши взгляды встречаются, она обвиняюще приподнимает брови. Стоит мне заметить, что у нее в руках, как я осознаю причину такого поведения.

Копия The Sun [2] с черно-белым фото на первой странице.

Мне не нужно присматриваться, чтобы понять. Последние три дня я только и делал, что изучал это фото так внимательно, что запомнил каждую деталь. На ней определенно изображена британская поп-принцесса Эсме на балконе отеля, в объятиях какого-то мужчины. Журналист прятался среди деревьев, так что ветки закрывают кое-какие части их тел, но нельзя отрицать, что незнакомец выглядит в точности как я. Все – одежда, прическа, стиль, вплоть до обуви – напоминает меня.

Известный футболист крутит интрижку с женой капитана команды, поп-звездой Эсме

Этот заголовок я видел повсюду, а то, как журналистка смотрит на меня, доказывает, что она поверила написанному. Что она разочарована во мне.

Уверена, что я способен на подобное.

С чего бы ей вести себя иначе, когда мой менеджер, как и товарищи по команде, даже не усомнились в достоверности этого фото? Синяк под левым глазом, который мне поставил Сет, только подчеркивает это.

Они просто решили, что написанное – правда. Просто поверили, что я это сделал. Что у меня нет никаких моральных принципов. Нет веры в святость брака.

И именно это злит меня больше всего.

Я протягиваю руку, открываю калитку, прохожу мимо и, оставив журналистов кричать еще громче, направляюсь через лужайку к входной двери.

Мне хочется сказать им, что, присмотревшись, они увидели бы правду.

Но с какой стати мне это делать?

Почему они ожидают, что я буду доказывать свою невиновность, когда сами скандируют мое имя, накинув на плечи джерси с моим номером?

В сотый раз за сегодняшний вечер я спрашиваю себя, с какой стати?

Дешевый алкоголь, разлитый в причудливые бокалы, разносится целыми подносами. Вокруг расхаживают посетители, одетые в расшитые бисером платья и черные смокинги. Каждый из них делает вид, что знает больше, чем его собеседник. Мягкие, протяжные нотки джаза, доносящиеся из динамиков, способствуют непринужденному разговору.

– Он же величайший из всех. Как вы можете с этим не согласиться?