Куда они могли уйти, думаю, может, на лесном складе?

Зашел я сначала в бригадный барак. Ну, брат, обстановочка! Стены дымом прокопчены, в два ряда койки стоят, на которых где постель, а где голый матрац с пиджаком. В конце барака стоял длинный дощатый стол. В одном углу печь с вмазанными в нее двумя котлами для варки пищи, в другом углу чуланчик, в котором, как я потом выяснил, жила Варя. За столом сидел в черной расстегнутой рубахе Анисимов и пил очень крепкий чай, с похмелья. Варя возилась возле котлов.

Поздоровались. Анисимов эдак руками обвел и сказал:

– Это все наше. Жилье.

А я ему со смехом:

– Гостиница «Приют комара».

Он пробурчал:

– Для нас тоже. – Потом подозвал Варю. – Знакомься, – говорит, – это наш завхоз, общий товарищ, так сказать.

Варя поздоровалась со мной за руку, но перед этим так усердно терла о фартук свою ладонь, что Анисимов рассмеялся:

– Кожу не сдери, Варька!

А я спросил:

– Что значит «общий товарищ»?

Варя вдруг покраснела и отвернулась к котлам. Анисимов удивленно пожевал губами и сказал:

– Нас тут мужиков много, а она одна у нас… Ну и, понятное дело, зовем, значит. – Он покосился на Варю, загремевшую ведрами, и добавил: – В общем – это все наше языкоблудство. Так что вы не думайте насчет чего иного.

От Анисимова я узнал, что бригада Ефименко выполнила еще вчера недельную норму, сэкономила два дня и что теперь все вальщики разъехались за сеном по берегам озера.

«Что ж это получается? – думал я. – Одни пятистенные дома отгрохали, коров да свиней разводят, а другие в бараках вповалку спят. Ну нет, так не пойдет…» И такая решительность у меня появилась, такая злость. «Ну, – думаю, – пусть я в бараке зимовать буду, но рабочим выстрою жилье перед носом твоим, товарищ Редькин».

– Женатые есть среди вас? – спрашиваю.

– Есть, – отвечает Анисимов. – Да семьи некуда вызывать – сам видишь.

– А почему не строите свои дома, как у Ефименко? Ссуды всем дают одинаковые.

– А зачем мне этот дом? Ведь поселок-то наш временный.

– Но так тоже нельзя жить, в бараках-то, – сказал я.

Он эдак поморщился:

– Да ты не волнуйся, тебе-то найдется дом.

– Не обо мне речь, – говорю. – Хоть бы общежитие построили. Живете как свиньи.

Тут он совсем ощетинился:

– Ты полегче, – говорит. – Строителей нам не дают, а самим некогда – план выполняем.

А я ему:

– Надо уметь и план выполнять, и жилье строить.

– Экой ты умный парень! – усмехнулся он. – Ну что ж, давай, покажи нам.

Мы пошли на лесной склад. Возле одного штабеля сидели кружком грузчики и раскряжевщики. Рядом стоял кран, возле которого лежал, задрав ноги, крановщик и посвистывал.

Я поздоровался с рабочими. Ответили мне разноголосо, нехотя.

– Что, загораем? – спросил я.

– Да вот собрались купаться, – сострил Елкин, – да не знаем, кого первого в озеро опустить. Может, его, ребята? – Он показал на меня.

Все захохотали.

– Весело у вас, – говорю. – Тоже, видать, как у Ефименко, недельную норму выполнили? Они не работают, и вы тоже.

– Мы-то? – переспросил крановщик, вставая. – Да мы от совести этого Ефименко горим как от керосина. Ты был на лесосеке?

– Был, – говорю.

– Видел, как он там наработал? Мало того что одни кедры валит, да еще внахлест. Оттуда бревна не вытащишь.

– Я-то вижу, – говорю. – Но куда вы смотрите?

– А что нам делать?

– Шуметь! Говорить кому надо. Требовать, чтоб валка велась по правилам.

– Вот мы и говорим, – сказал Анисимов.

– Кому?

– Тебе. Ты же наш мастер.

– И я вам скажу вот что: отныне конец будет этой выборочной рубке, – и пошел.

А за спиной у меня: «Поет он хорошо». – «Видать, из театра?» – «Тенор!» – и опять гогот. Смеяться будем потом, думаю.

Сел я в лесовоз и поехал на озеро, Ефименко искать.

Уже под вечер мне показали его лодку, груженную сеном, по озеру шла. Я лег возле стожка на берегу. Тут у него и огородик был, и сарай, нечто вроде заимки, и все обнесено забором – без шеста не перелезешь. Вот он подогнал лодку, выпрыгнул на берег и крикнул бабе, стоявшей в корме: «Настасья, выгружай!» Я узнал хозяйку. Та стала бросать сено на берег, а он перебрасывал его в копну. Я подошел к нему и опять подивился его крепости: хоть и сед, но здоров, черт! Загорбина-то что у хорошего быка. «Здорово, дорогой!» – это он ко мне и руки развел – прямо обниматься лезет. Артист! Только что ворчал сердито на жену, а тут и улыбка во все лицо, и глазки блестят.