Ну что ж, пора ему показать, что, сколько бы книг он ни прочитал, существуют громадные области реальности, обширные поля страданий, к которым у него не было доступа.

– Дон Эрнан Рамирес Некочеа, – проговорил я. – Коммунист. Один из наших великих историков. Он дружелюбно относился ко мне, когда я был студентом Чилийского университета, – декан нашего факультета, снятый с должности в день путча, а потом изгнанный из страны. В итоге оказался во Франции. Мы с Анхеликой навещали его там, в Париже, пару раз. В последний раз он плакал. У чилийского консульства, рядом с домом инвалидов: мы пошли туда, чтобы Анхелика получила новый паспорт, но не я и не дон Эрнан. Когда мы с ним пересеклись, ему только что категорически отказал консул. Он просил разрешения приехать в Чили на неделю, проститься с умирающей матерью. Этот добрый старик – он был похож на Джепетто – на диснеевский вариант отца Пиноккио: голубые глаза, пышные усы… Такой благородный! Этот человек изучал прошлое Чили, чтобы мы не повторяли ее трагедии, – и он безутешно рыдал, а мы не могли найти слов, чтобы утешить нашего маэстро. Как вы думаете: кто-то из этих бюрократов, лишивших дона Эрнана возможности подержать умирающую мать за руку, – хоть один из них был наказан, испытал хоть капельку стыда? Но они его сломали. Через несколько месяцев он умер – и кто знает, где его похоронили.

Я замолчал.

Орта сказал:

– Мне очень жаль.

Простые слова соболезнования относились к смерти дона Эрнана – но и к нему самому – мальчику, который не держал за руку мать, когда она умирала.

– Мне тоже жаль, – сказал я, и между нами снова все было хорошо – насколько это вообще возможно в мире, где сыновьям не позволяют скорбеть о смерти женщины, которая привела их в этот мир.

Мы приехали к ресторанчику.

Он предоставил мне платить за проезд. Но перед тем, как выйти из машины, обратился к водителю.

– Альенде, – проговорил он. – Как он умер? Вы знаете, как он умер?

Таксист колебался всего секунду.

– Вы не отсюда. Вы хорошо говорите, но вы не… Откуда вы, сэр, могу я спросить?

– Голландия, – ответил Орта.

– И вы хотите рассказать людям там, у вас в стране, что мы здесь думаем о смерти Альенде?

– Да.

– Убийство, – заявил водитель. – Конечно, его убили. Но справедливость восторжествует, вот увидите. Так и скажите, когда вернетесь к себе в страну.

И он уехал, оставив нам еще один повод для размышлений, еще одно послание от Вальпараисо из прошлого.

Будут и другие.

Я с трудом узнал бухту Сан-Педро. Тут больше не было седеющих рыбаков у баркасов, вытащенных на берег, – на галечном пляже было не с кем поболтать, услышать байки в обмен на вино и сигарету. Все здания у берега были перестроены и отдраены, а сам ресторан приобрел поддельный шик: белоснежные скатерти и официанты, упорно желающие говорить с нами по-английски. Но калугас остались такими же вкусными, и калдильо с угрем, кулинарный брат касуэлы, был именно таким, каким я его помнил. Приятно знать, заявил я, что какие-то вещи не изменились, что отцу Жаклин Пиночет не удалось уничтожить этот чудесный аромат, который честно меня дождался.

– Пиночет, Пиночет! Право, Ариэль, пора перестать обвинять его во всем, что вам не нравится в Чили. Возьмем, например, эту модернизацию района, который, по вашим словам, был грязным местечком со своеобразным очарованием. Во-первых, то, что вам представлялось привлекательной экзотикой, собственникам и завсегдатаям могло казаться обшарпанным, унылым и тоскливым. Во-вторых, это все равно произошло бы, независимо от диктатуры. Это – творческое разрушение. Я лично люблю перемены, люблю инновации, люблю перепахивать прошлое так, чтобы ничего не осталось и можно было начать заново. Ностальгия – это тупик, это реакционность. Что бы об этом месте сказал Альенде? Он пообедал бы здесь с удовольствием?

– Да, – вынужден был признать я. – Альенде поразительно удавалось удерживаться на обеих сторонах Чили: слушать рыбаков у берега, а спустя несколько минут – курить сигару с модниками, которым столь дорогие блюда были по карману.

Орта кивнул.

– Я слышал, что его противники – не только правые – порицали подобную искушенность, словно вкус к лучшим ликерам и множеству видов современного искусства – это грех. Словно это умаляло его готовность бороться за права бедняков.

– С этим противоречием сталкиваются все воинствующие левые, у кого есть хоть крупица так называемого «буржуазного лоска», и мне это противоречие так и не удалось разрешить, – сказал я. – Но Альенде было наплевать, что его могут назвать pije, пижоном, будут критиковать его щегольство. Ему хотелось максимально насладиться всеми радостями жизни: он баловал себя ароматным виски и костюмами из лучших лондонских ателье, отглаженными и сбрызнутыми одеколоном. Но когда пришло время выбора, он отказался от жизни с такими вот ресторанами и разделил участь бедняков с этих холмов. И неимущие не сомневались, что он им верен. Lealtad, верность: это слово шесть или семь раз повторяется в его последнем обращении. Люди не укоряли его за вот такое. На самом деле эта аристократическая утонченность только усиливала легендарный статус Альенде.

Орта задумался.

– Конечно, не каждому выпадает возможность доказать свою преданность настолько кардинально, – размышлял он. – Нам приходится искать иные пути справиться со своими противоречиями, верно? – Он замолчал, набрал полную грудь морского воздуха, насыщенного солью и йодом, указал на океанский прибой и сказал: – Пройдет пятьдесят лет – и это место исчезнет вместе с самим Вальпараисо, погрузившись в эти воды, и все эти реновации смоет. А через сто лет и Чили не станет – только несколько торчащих гор и вершин холмов. Рыбы будут плавать прямо здесь, прямо там, где мы едим. Так что не забудьте говорить «прощай» каждый раз, как приедете откушать эти калугас. Пока не поздно.

– Ну, время уже довольно позднее, – отозвался я, пытаясь обернуть шуткой его мрачное предсказание о разрушении еще одной точки моего прошлого. – Давайте не будем заставлять нашего друга Карикео нас ждать.

Орта расплатился и попросил официанта вызвать такси, после чего, не обращая внимания на протесты метрдотеля, проник на кухню, чтобы поблагодарить обслугу и выпросить у шеф-повара рецепт калдильо: оказалось, что секрет в том, когда добавлять петрушку. А когда все прониклись дружелюбием, Орта с ослепительной улыбкой спросил их мнение о том, как умер Альенде – как часть опроса, который он проводит для голландской газеты. Все сказали murio con las armas en la mano, с оружием в руках, а один, мойщик посуды, вскинул кухонный нож, словно автомат, впечатляюще выпуская пули, трах-тах-тах, сопроводив этот жест потоком не слишком впечатляющих проклятий.