– Ее особенно интересует, – пояснил Орта, – что мой друг Ариэль думает про музей.

– Рад, что ее здоровье улучшается, – сказал я. – Я знаю, как много она для вас значит.

– Да, – ответил Орта, – но вы не ответили на вопрос.

– Какой вопрос?

– Что вы думаете про музей.

Мы стояли там в одеялах, словно два отшельника или монаха, братьями против ледяной жестокости ночи. Я ощутил громадный прилив любви к этому человеку, который был так близко и так далеко от меня. Нет, я не стану критиковать его драгоценный проект, не стану усиливать ту боль, которую этот проект смог утолить.

Я вздохнул и продемонстрировал ему мои часы.

– Может, нам стоит поспать. У нас будет масса времени, чтобы говорить о музее в ближайшие недели.

– Правильно. Рад слышать, что вы говорите о ближайших неделях: я беспокоился, что, узнав про музей, вы устранитесь от… Но, конечно же, вы не станете. Что за ночь, что за день у нас был, да? Хватит! Идите, постарайтесь поспасть.

Сон никак не желал приходить. Я лежал в постели, укрывшись лишним одеялом, которое случайно стащил из номера Орты. Была мысль пройти обратно и вернуть его, но пугала перспектива новых расспросов насчет моего отношения к его уникальному музею.

Я закрыл глаза, дожидаясь, чтобы негромкий шум океанских волн, разбивающихся прямо за дверями моего номера, меня убаюкал, однако это был не тот океан моего младенчества в Аргентине или моего детства в Штатах, или отрочества в Чили – и не те разнообразные океаны моего изгнания: это был теперь тот океан, который открыл Орте тайну нашего вымирания. Что, если он прав насчет судьбы Земли, что, если есть вероятность, что его музей сможет серьезно повлиять на людей? Гениально изменяя молекулы и потребительские привычки человечества, он определил то, как мы покупаем и производим, развлекаемся и храним себя. Почему бы ему не суметь и сейчас добиться чего-то столь же значимого? Но нет: чтобы вызвать столь глубокие изменения сознания, понадобятся столетия, невозможно так ошеломить всемирный средний класс, чтобы он отказался от привычных привилегий, тех удобств, которые определяют и облегчают его суетное существование. Наоборот, люди поднимут крик протеста против мира без пластика, без шариковых ручек, и скотча, и хладагентов. Как это: больше не будет мусорных баков, детских горок, игрушечных машинок, зубных щеток, искусственных суставов, виниловых пластинок, микрочипов, нейлоновых рубашек, ацетона для снятия лака, занавесок для душа, летающих тарелок, пластиковых стульев, рулевых колес, приборных панелей, термоизоляции, одноразовых шприцев, изоляции электропроводов, таблетниц, упаковок для пудры и кремов? Не будет внутривенных зондов, обезжиривающих растворителей, телефонных трубок, наполнителей подушек, контактных линз, полиуретановой краски, компакт-дисков, бутылок газировки и удобных матрасов, не будет кредиток, кредиток, кредиток? Орта требует, чтобы мы отказались не просто от пластика, а от всего образа жизни!

Веря, что сможет убедить нашего таксиста Сепулведу прекратить превозносить существование одной, двух, трех кондитерских «Эль Будапест» и начать проповедовать евангелие францисканской нищеты?

А сверхбогатые – те, кого Орта рассчитывает привлечь к своему крестовому походу?

Читая статью Маккиббена в «Нью-Йоркере», я обратил внимание на рекламу, которая, по сути, оплатила проведение и публикацию подобного исследования. Дорогущие часы, ультразвуковые крысобойки, одежда из сети «Банановая республика», футболки с надписями, антиквариат и скульптуры для понимающей интеллигенции, средства защиты ценных ковров, турбо-клипперы, стейки из Омахи («Вкусите нежности»), лучшие летние колбаски, идеальный тренажер для похудения, халаты мечты, каникулы и ультрароскошные отели, квартиры и спа, в Монако и Канкуне, Санта-Фе и Сингапуре, уединенные уголки, требующие колоссального расхода топлива, а для комфортности таких путешествий – обложки для паспортов. Неужели читатели этого журнала согласятся пожертвовать своей нескромной роскошью?

А что до уверенности Орты в том, что достаточно запугать людей картинами того, что случится, если они не согласятся действовать, то его собственная жизнь не внушает особого оптимизма. Разве он не пренебрег пугающим предостережением Джеффри Дэвиса, не изменив свои планы? С чего бы остальному человечеству не отреагировать на картины апокалипсиса, продолжив жить, как жило – как это сделал он, словно того безнадежного прогноза и не было, предпочтя сегодняшние удовольствия завтрашней ужасающей боли и расплате? Скорее всего, они, как и Орта, сочтут себя неподвластными трясине смертности.

И правда: на сколько хватило страха и дрожи, вызванных Дэвисом?

Максимум на несколько часов. Я представил себе, как молодой Орта бродит по Манхэттену, пока не стемнеет и не похолодает – а потом направляется домой к любимой женщине. Он ничего не скажет Тамаре о пугающем взгляде Дэвиса на их совместную жизнь и уж тем более не признается, какую катастрофу лично ей предсказал свадебный фотограф. Возможно, небрежно бросит, что Джеффри уже заключил другой контракт, так что им придется искать замену.

А что потом?

А потом Орта был близок со своей будущей женой, той же ночью. Я сделал бы нечто в том же роде – мог представить себя на его месте: множество заходов под одеялом – или с отброшенным в сторону одеялом, или на диване, или в душе, или на афганском ковре… Я мог представить себе, как он пытается вытрахать из нее ту судьбу, что ждет впереди, выдавить из себя все сомнения, которые он наверняка испытывал с момента их первой встречи – те, что он умышленно игнорировал тогда и продолжал стараться игнорировать и дальше. А может, в момент их первой близости никаких сомнений не было, в момент их взаимного узнавания еще не было никаких признаков будущих треволнений.

А в последующие дни, в последующие ночи, месяцы, в те два отчаянных года, пока Тамара становилась все более неуравновешенной, а Орта все сильнее отчаивался по мере того, как прозрения свадебного фотографа упрямо подтверждались, – Орта наверняка продолжал спать с Тамарой до самого конца, до самого конца надеясь, что спасет ее через их совокупления, что его тело внутри ее тела сможет разрушить то проклятье, которое ей присудили жизнь, история и Джеффри Дэвис. До конца, до самого конца был же тот последний раз, когда Орта любил Тамару… было ли это перед самым ее самоубийством, может, именно это он не смог изгнать из ее памяти – что он входил в нее и выходил, ласкал ее груди и стонал от наслаждения, возможно, заставлял ее ахать и вскрикивать – и все зря… Оглядываясь назад, он должен был считать, что словно бы трахал труп. Так я бы чувствовал на его месте. Он, как Орфей, спустился ради возлюбленной в самые глубины, заставляя музыку секса петь для него, для нее, петь вопреки стихиям и судьбе. Секс, эта телесная форма музыки, должен был ее оживить, предотвратить умирание, сделать так, чтобы она не оглянулась, не была снова отброшена в ад. Безуспешно.