Надорцы с удивлением переглянулись между собой. Гиллалун нахмурился и помрачнел, как осенняя туча.

— Клянусь моей перчаткой! — воскликнул поражённый Роберт Кохрани. — А я-то думал, что мы держим нейтралитет.

— Я заключил союзнический договор с Дораком, — бросил Дик словно бы мимоходом.

— Я чай, что вы не продешевили, вашмилость, — ядовито заметил Гилл, скривясь как от кислятины. — Ведь этот кэналлиец убил вашего отца.

— Я не мой отец! — вспылил Дик, остро почувствовав всю справедливость упрёка. — Если кто из вас намерен служить не мне, а моему отцу, пусть убирается в Надор прямо сейчас! Я в нём не нуждаюсь! Оставаться со мной в Олларии теперь небезопасно!

После этой вспышки все затихли. Эр Роберт миролюбиво поднял руки ладонями вверх.

— Мы исполним любое ваше распоряжение, милорд. Но что именно мы должны сделать?

Расстроенный собственной несдержанностью Дик потёр лоб и принялся ходить взад-вперёд перед очагом, где едва тлел огонь. Если бы он знал, что делать!

— Я думаю… — с усилием произнёс он, понижая голос, — нет, я уверен, что сегодня ночью кэналлийцы попробуют освободить своего соберано. Мы должны помочь им в этом.

Эр Роберт уставился на него как на помешанного.

— И как вы представляете себе эту помощь, милорд? Между нами и улицей Мимоз лежит почти полстолицы. К тому же город полон фанатиков, а завтра утром здесь будет целая армия под командованием Арнольда Манрика.

— Зато отсюда до Багерлее не больше четверти часа пешком, — возразил Дик. — Мы все вооружимся и пройдём по Портовой улице до Больничного двора…

— Ваша светлость хорошо представляет себе укрепления Багерлее? — осторожно перебил его Кохрани. — Я слышал, что там на башнях стоит никак не меньше десятка пушек. Все подходы отлично простреливаются: с какой стороны ни сунься, везде будешь мишенью. А нам, чтобы дойти до главных ворот, придётся миновать не только Больничный двор – нужно пересечь всю Столбовую площадь. И уж будьте покойны: тюремный гарнизон не станет с нами церемониться! Он состоит из наёмников, которым всё равно, кто нынче в Олларии король, зато не всё равно, кто им платит. Не сомневаюсь, что господин тессорий не поскупился на охрану Ворона!

Эр Роберт говорил так уверенно, что Дик заколебался.

— Первому маршалу это бы удалось, — ответил он, вспоминая Варасту. — Никто не верил, что монсеньор победит бириссцев. А что вышло на деле? То же самое и сейчас! Если только мы по-настоящему захотим…

Боковым зрением Дик заметил, как у Ньюбитта и Уэллеса – самых молодых его дворян – зажглись глаза.

— Вот пусть Первый маршал и берёт Багерлее, — решительно возразил капитан Кохрани. — В конце концов, он сам больше всех в этом заинтересован. Нет, милорд, клянусь моей перчаткой! Это безумие. Если только ваши кэналлийцы не кроты, им в Багерлее не прорваться, нечего и думать.

— Но я не могу оставаться в стороне! — выкрикнул Дик запальчиво. — Когда меня объявили покойником, монсеньор стал на защиту моих интересов!

— Ежели он назвался вашим эром, вашмилость, — снова вступил в разговор Гиллалун, — так это была его прямая обязанность! Но вы-то нонче уже не его оруженосец!

Ричарду отчаянно захотелось хватить кулаком по каминной полке, но он сдержался.

— Хорошо… — процедил он сквозь тесно сжатые зубы, оглядывая упрямые лица горцев. — Хорошо! Я покажу вам.

Расстегнув колет, Дик осторожно вытащил наружу ярко начищенную цепь, которую последнее время носил под одеждой не снимая. Сейчас, однако, он стянул её через голову и выложил на стол перед своими дворянами. Надорцы, заинтригованные его действиями, склонились, рассматривая необычное украшение.

Это была старинная, ещё гальтарских времён, герцогская цепь из самородного орихалка – металла, который одно время ценился выше золота, хотя с тех пор изрядно подешевел. На цепи болталась трапециевидная бляха, выложенная по краям карасами и полевым шпатом. Центр бляхи украшало эмалевое изображение геральдического щита Окделлов: червлень и чернь, а на черни – оскалившийся золотой вепрь. Во всём этом не было ничего необычного, однако в навершии щита находилась ещё одна эмблема: багряное сердце, пронзённое четырьмя золотыми клинками, причём один из них выходил прямо из герба, а три других – из золотых солнц по трём сторонам света.

Ричард ткнул пальцем в верхнее изображение.

— Когда я вернулся из Гальтары, — сказал он негромко, — я стал искать в Окделле реликвии моих предков – Повелителей Скал. И вот то, что я нашёл. Это герцогская цепь Ликандра II Надорэа. Он жил в эпоху анакса Эридани, и не принял эсператизм, когда на трон взошёл его брат Эрнани. Кто-нибудь из вас видел раньше эту эмблему с пронзённым сердцем?

— Я. Я видал, вашмилость, — медленно, словно нехотя отозвался Гиллалун, пока остальные отрицательно качали головами. — Она выбита на Вепре – том самом камне, что стоит на холме Посвящения.

— А знаешь ли ты, что она означает? — недобро щурясь, поинтересовался Ричард.

Гилл развёл руками:

— Этого мне, вашмилость, ведать не положено.

Ричард повернулся к своим дворянам.

— Когда герцог Алва вернулся после победы в Варасте, — продолжал он тихо, — король Фердинанд отдал ему меч Раканов на вечное хранение. И эта эмблема – сердце, пронзённое четырьмя клинками – появилась на небе в ту минуту, как эр Рокэ взял меч в руки. Кеннет! — резко окликнул Дик пажа. — Ты был со мной тогда во дворце. Вспомни, что ты видел!