«У покойников-то?» — фыркнул Турбо.

«Я бы не поручился за их смерть, пока не увижу тела», — отчеканил советник Е.

«Что же касается меня, то поскольку я прибыл на борт явно после катастрофы на этом рэке, то могу по этому поводу достоверно утверждать лишь то, что почти наверняка где-то в космосе болтается ещё один подобный рэк. И там тоже не сохранилось ни единого тела».

С этими словами советник Е развернулся и махнув напоследок рукой, мол, план действий вам предоставлен, выполняйте, направился обратно к обзорной галерее.

Здесь окружение как-то меньше напоминало склеп.

А ведь он и правда какое-то время надеялся. Что рэк — моложе его появления на «Тсурифе», что найдётся здесь какое-нибудь, хоть бы и самое вздорное объяснение происходящему. Но по мере их продвижения этими тёмными коридорами надежды таяли и теперь растаяли совсем.

Нужно теперь выдумывать себе иную реальность, где ты — бессловесный бэкап, оставшийся без оригинала. Да ко всему вас ещё и двое таких. Или кто знает сколько ещё.

За всем происходящим угадывалась воля какой-то внешней силы. Достаточно могущественной, чтобы без малейших затруднений проделывать подобные фокусы с людьми и их кораблями, но при этом совершенно безалаберной, потому что ей даже и в голову, или что там у неё, не пришло хотя бы намекнуть собственным порождениям, зачем они вообще явлены миру.

Вот какой смысл было так откровенно вызывать прямые подозрения, отправляя на «Тсурифу-6» сразу два абсолютно идентичных каргокрафта?

Как будто неведомый экспериментатор, вспоминая о квантовой природе получившихся двойников, решил на мятежной станции провести классический опыт с двухлучевым интерферометром, но не на бессловесных пучках и мишенях, а на живых людях.

Но какого результата можно было ожидать от подобного опыта?

Ну начали мичмана Златовичи поминутно то с кулаками друг к дружке лезть, то целоваться в дёсны, а Лао-Чжан и Да-Чжан бесконечно мериться причиндалами, так от подобных результатов пользы никакой.

Если же неведомый экспериментатор собирался с их помощью вмешаться в историю финнеанского мятежа, так из этого тоже явственно ничего не получилось, никто на них внимания не обращал, даже несмотря на случайную гибель Кабесиньи-второго, которая хоть и выглядела с текущих позиций куда как подозрительной, но и только. Она ничего, ровным счётом ничего не меняла. Тогда зачем?

Топот замков двух приближающихся экзосьютов заставил советника Е обернуться. Выражение лиц старпома и механика за визорами тревоги не вызывало.

«Мы закончили. Будут ещё какие-нибудь указания или завершаем вэкадэ?»

«Негатив. Возвращаемся».

В обратный путь двинулись тем же порядком — впереди старпом, Турбо замыкающим, Е Хуэй в середине, но по сторонам уже почти никто не смотрел и пальцем не тыкал, даже когда вернулся мерцающий когерентными пучками глобул. С рэком всё было ясно. Точнее, какое там ясно, скорее наоборот, он задавал больше вопросов, чем давал ответов, а потому отдельно раздражал.

Советник Е поймал себя на шальной мысли, что всё это больше походило на дурную декорацию, на иммерсивный спектакль с погружением. Летающий склеп без покойников. Место преступления без единого отпечатка. Театрализованная постановка с развешенными как попало по всем стенам ружьями.

Покидали лифтовые шлюзы в гробовом молчании. Дуясь на себя, друг на друга и дурацкий рэк. Никакие их надежды он и не мог оправдать изначально, потому что то, что им его подсунуло, на самом деле плевать хотело на чьи угодно надежды.

И не факт что вообще подозревало об их существовании.

«Рубка, мы возвращаемся».

В ответ в канале на них тут же обрушился водопад эмоциональных криков, в основном пытались переорать друг друга мичмана. Советник Е даже отвечать не стал. Вернёмся — доложим. А пока пусть бэкап по когерентному лучу заливается. Мало ли.

Но на выходе никакие сюрпризы их не поджидали вовсе. Сначала трое разведчиков штатно прошли центральный тоннель, потом трюм, шлюпка тоже никуда не делась, синхронизировавшись по вращению ровно там, где ей и положено было оказаться.

Целёхонькие «три шестёрки» надвигались на них из космической пустоты с той безмятежной обречённой неизбежностью, с какой человек обыкновенно спешит навстречу своей скорой гибели. Свободно и неудержимо. Потому что не ведает об иной возможности действовать. Или попросту предпочитает закрыть на подобную возможность глаза.

Советника Е накрыло удушливой волной пассивности и фатализма.

Чего рыпаться, если тебя всё равно рано или поздно вернут, дёрнув за ниточки, в стойло, и отправят на убой.

Как, единожды осознав себя марионеткой, избавиться теперь от этого морока? Попробовать вырваться? Так кто тебе сказал, что эти нити — не то единственное, что и составляет твою суть? Рождённого копией копии. Рождённого ради глупого эксперимента.

Эксперимента, который ещё даже не завершён.

Когда советник Е начал слышал в себе этот мерный обратный отсчёт?