В общем, вооружившись подобными измышлениями, я набрал вручную индекс Мари с карточки и… в общем, я же сказал, что всё было тривиально. Какая-то вечеринка с толпой народу, человек двенадцать, мы с Мари, вальяжно расхаживавшие некоторое время по гостиной, даже почти не разговаривая, потом, всё-таки, одна из гостевых спален, ничего необычного…

Хотя, да, теперь я вспомнил. Было там что-то, очень серьёзно повлиявшее на наши дальнейшие отношения. Она показалась мне в тот раз… как никто до этого. Очень странно, особенно для первого раза, который сам по себе лотерея. А тут нате. Словно обычный процесс удовлетворения полового инстинкта вдвоём со мной сам по себе доставлял ей невероятное удовольствие. Мари смотрела на меня сквозь полузакрытые от страсти веки, улыбка играла на её губах, грудь трепетала под моими пальцами, а ногти её напряженно скользили по моей спине, причиняя заметную боль, но, одновременно, и такое необычное сладкое ощущение внизу живота… я уже ничего не соображал, когда она, наконец, угомонилась и заснула. Сколько продолжалось это безумие, я не знал вовсе. Все гости уже разошлись или уснули, в притихшем доме был только я один и биение моего сердца.

Я простоял битый час в душе, пытаясь успокоиться, то и дело удивлённо посматривая туда, где успокаиваться ничто совершенно не желало. А потом вернулся в комнату, где лежала Мари. Она тут же проснулась, а может, и не спала вовсе.

Проклятие, на следующее утро я понял, что влюблён по уши.

Там, дальше было ещё много самых невероятных моментов, но они ещё менее интересны, чем эти. Я как-то привык для себя считать, что мне попросту повезло с Мари. Так повезло, что и не расскажешь никому, я даже маме долгое время ничего о ней не говорил, поскольку не мог сформулировать для себя самого, за что же я её люблю.

А уж рассказывать кому-то ещё, хотя бы и всё тому же Учителю.

Ну да ладно. Я сошёл с транспортировочной ленты в том месте, где до маминого дома оставалось шагов сто и огляделся вокруг. Ничего, вроде, с моего последнего здесь появления не изменилось, да и с чего бы…

Я вам, кажется, ещё не рассказывал. У меня мама — космо-медик. Причём не просто так, а настоящий талант. Сколько раз я неделями не мог её застать дома, пока она бывала в разъездах по семинарам и коллоквиумам, сколько часов почти горячечного бреда об эффективных сечениях спящих инвазий мне пришлось выслушать!.. Так что профессия, порой, невольно накладывала свой отпечаток на её поведение. В частности, это выражалось в невероятной опеке, которой я подвергался всё время, когда находился у неё дома. А уж что говорить о том разе!

Видимо, она ещё с утра была в курсе новостей, которые должен был, по идее, поведать ей я, так что моё прибытие к маме под тёплое крылышко вполне бы могло с моей стороны сопровождаться гробовым молчанием, что ни в коем разе не повлияло бы ни на качество, ни на содержание всего мероприятия. Собственно, из того, что там происходило, я ничего толком не припомню, поскольку в этом всём не было ничего значительного, ну, может, почувствовал я тогда положенную сыновнюю гордость при словах «ты молодец». Как же иначе, я тогда был другим, не таким как сейчас… Сын пришёл сказать матери, что он добился высочайшей награды, что существует в мире. Она же поспешила показать ему, как она им гордится. Как же иначе? Недаром же она в натальном центре выбрала именно меня из семи предложенных ей кандидатов.

В общем, всё было штатно и корректно, как всегда у мамы… ещё только выйдя оттуда спустя три часа, я уже ничего толком не помнил. Вот ведь, но мне тотчас приходят на ум те нежные и трогательные беседы с Мари, что нет-нет, да и мелькали до того в моей взбалмошной и торопливой жизни. Что взять, ну, провели люди ночь вместе, с кем не бывает, совершенно ни к чему не обязывающее знакомство, а вот нет. Я однажды поймал себя на том, что я раз за разом набираю её индекс, но потом, не дождавшись ещё ответа, его сбрасываю. Мне хотелось общения с Мари, хотелось настолько, что та бурная ночь уходила на столь задний план, что, в общем, тоже становилась рутинной.

Однажды мы снова встретились. Может, прошло-то всего декады две, но мне они показались вечностью. Она глядела на меня с невыразимой нежностью, когда я подбежал к тому, старому, нашему месту в парке. А потом мы говорили, сначала неуверенно, стеснительно, но потом по-молодому страстно, но при этом всё время мне было настолько невероятно, предельно, восхитительно уютно с ней, о подобном моей больной головушке до того и мечтать нельзя было.

Я же говорил, ничего не было во всём этом особенного, необычного. Дело не в том, что происходило — дело в том, как всё происходило.

Это был не расслабленный трёп с мамой, это был не случайный обмен приветствиями в Центре, это было произведение коммуникативного искусства, которое мне хотелось смаковать в душе ещё и ещё раз. Иногда меня совсем затуманивало, и тогда я уже переставал соображать, где говорила она, а где, захлёбываясь, хрипел мой собственный голос. Мы раскрывались друг другу настолько, насколько это вообще возможно. По крайней мере, при помощи человеческого языка А когда слова кончались, мы, обессилев, клали головы друг другу на плечо и сидели подолгу вот так, будто прижавшись сердцами. Это ощущение было чем-то настолько прекрасным, что я радовался даже тому, что мы с ней так редко виделись. Само ожидание чуда стало для нас чем-то вроде непременного атрибута нашей любви.

То, что это было не менее (но и не более, замечу сразу), чем настоящая любовь, я сообразил довольно быстро. Вот только на полное осознание этого факта ушло слишком много времени, если бы я…

[обрыв]

В тот день Мари ко мне так и не вернулась. Я напрасно просидел в одиночестве до темноты, не стоит и говорить о том, что я был этим очень расстроен. Но что поделаешь? Пережили и это, хотя… это был ещё один ясный знак приближающегося проклятого Полёта.

Хотя. Вот именно. На следующий день Мари уже всё так же привычно кормила меня завтраком, мы молчаливо уговорились не вспоминать, всё быстро стало на круги своя. Подождём ещё месячишко…