Даже после второго прочтения, заметила она, не могу сказать, что оно бонапартистское. Эти люди чувствуют, что обязаны отдать жизнь за Наполеона, но подобная преданность так же бесчеловечна, как и ответ первого гренадера, который не может понять второго, беспокоящегося за свою семью. Возможно, ответил Ханс, я об этом не думал. Но мне кажется, стихотворение сильно именно тем, что в нем не осуждается ни первый, ни второй, верно? в нем просто показаны два разных отношения к судьбе.

Положив голову на плечо Ханса, Софи смотрела на его отвердевшие соски: они все еще были напряжены, но уже не от предвкушения, а от холода. Дорогой мой, сказала Софи, не пора ли затопить печь? Правда, согласился Ханс, садясь в постели, холодновато. Уже не лето, прошептала она. Нет, уже нет, прошептал он.

Послушай, сказала Софи, мне нужно с тобой поговорить (Ханс протянул ей туфлю), а! спасибо, где она была? (Ханс кивнул на щель между кроватью и стеной), понимаешь? отец с каждым днем все больше нервничает и беспробудно пьет, Вильдерхаусы в раздражении, я все, что могу, скрываю, но мне все труднее удерживать их в рамках. Вчера Руди говорил со мной, и, знаешь? он был так зол, что мы поссорились, и я с трудом его успокоила, но не могу сказать, надолго ли (и? спросил он, прикрыв глаза), и я подумала, что, может быть, было бы разумнее, только на время! прекратить (прекратить? эхом отозвался он), я хочу сказать, прекратить переводить вместе, что ты думаешь? Ханс, посмотри на меня! только на время! пока все немного не уляжется (а-ха! он очень медленно выдохнул, это значит, что видеться мы тоже не будем?), нет, конечно, будем! любовь моя, я все обдумала (а! расскажи!), по сути ничего не изменится, нам только нужно будет встречаться с большей осторожностью и, возможно, не так часто. Эльза будет мне помогать, мы сможем быть вдвоем как минимум раз в неделю, понимаешь? когда Эльза будет ходить по каким-то поручениям, я буду выходить с ней и забегать к тебе, а она будет ждать меня на нашем обычном месте во вполне пристойное время, так, по моим расчетам, мы сможем проводить пару часов наедине (ну, если другого выхода нет…), пока нет, думаю, что нет.

Прежде чем за ней закрылась дверь, она обернулась и сказала: Знаешь, что меня выводит из себя? что приходится оставить незаконченной антологию европейских поэтов. Половина Хансова лица появилась в дверном проеме, и он ответил: Когда-нибудь мы ее закончим.

Раскрытая книга на столе повторяла стихи Гейне:

Мякоть послеполуденного дня плотно облепила луга. По пути к мосту Ханс видел затуманенные своды крыш и колючие башни Вандернбурга. От земли тревожно пахло дождем. Вдалеке журчала Нульте. Редкая повозка нарушала апатию главной дороги. Ханс надолго отключился от внешнего мира, но вдруг посмотрел себе под ноги и цокнул языком, вспомнив, что не прихватил с постоялого двора овечий сыр для шарманщика.

В пещере было холодно. Внутренние камни покрылись скользкой патиной. Выбежавший навстречу Хансу Франц нервно обнюхал его руки, словно чувствуя, что им полагалось что-то принести. Шарманщик и Ламберг сгребали дрок, газеты и остатки листвы. Помощь нужна? спросил Ханс, растирая руки выше локтя. Да, будь добр, ответил старик, сделай милость, сядь и вспомни, что тебе сегодня снилось, Ламберг уже много дней никаких снов мне не приносит. Ханс напряг память и понял, что не может вспомнить ни одного последнего сна: придется опять что-то выдумывать. Это меня больше всего забавляло в Рейхардте, вздохнул шарманщик, складывая хворост, он всегда приносил с собой какой-нибудь новый сон. Ты так ничего и не выяснил? спросил Ламберг, поденщики говорят, что давно его не видели. Ничего, сокрушенно ответил старик, мы все в полном неведении. Ханс подошел и помог им раздуть костер. Когда языки пламени осветили их лица, он заметил на шее Ламберга круглое пятно, то ли рану, то ли укус. Он отвел глаза и поднял лацканы шерстяного пальто.

Ламберг ушел рано. Сказал, что завтра у него тяжелый день: с осенними заказами вышла задержка, и на фабрике ходят слухи о новых увольнениях. Шарманщик обмотал шею шарфом и пошел его провожать. Через несколько минут, видя, что старик задерживается, Ханс застегнул пальто и пошел его искать.

Моросило так мелко, словно не моросило вовсе. Ханс застал старика созерцающим угасание дня. Тучи догорали медленным фейерверком. Этот дождик действует мне на нервы, сказал Ханс, устраиваясь рядом со стариком. В такое время года он всегда тут как тут, ответил шарманщик, это умный дождик, он говорит, что приближается зима, и заботится о цветах. О каких цветах? удивился Ханс, всматриваясь в жухлую траву. О тех, во-он тех, ответил старик, указывая на разноцветные точки вокруг стволов, последние осенние цветы всегда гораздо красивее весенних. Они замерли, такие разные, видя, что луч света отсекается от них, как пуповина.

Ханс вышел из кафе «Европа» и внимательно оглядел узкое русло Стекольного проезда: если он ничего не перепутал, то третий переулок налево должен вывести его на Гончарную улицу, по ней можно добраться до Герцогской, к вандернбургскому банку, а оттуда прямиком на Рыночную площадь. Правильно, это самый короткий путь. Но где же, черт побери, Гончарная? за три улицы до или после кафе «Европа»? Ханс мог по памяти нарисовать центральную часть города, но почему же так редко он оказывался прав? как могло так выйти, что?

Сумасшедший! завопил кучер с высоты пролетки, куда вас несет? Отскочив, как кошка, Ханс вжался спиной в стену и мысленно повторил: вот именно, куда меня несет? Колеса промчались, чуть не задев его башмаки. Когда экипаж скрылся из виду, Ханс с удивлением заметил в конце улицы булыжную мостовую рынка.

Сверившись с часами на Ветряной башне, он радостно убедился, что у него еще осталось время, чтобы поздороваться с шарманщиком. Он хотел послушать старика и пригласить его на кружку пива. Они давно никуда не ходили вместе и виделись только в пещере. Сначала он ничего не заметил и, не задумываясь, пошел в облюбованный шарманщиком угол. И даже когда все стало очевидно, он продолжал идти, как будто в ушах его звучала музыка. Только в нескольких метрах от края площади он заморгал и остановился. В первый момент ему показалось, что ошибся местом. Снова поглядев на башенные часы, он растерянно осмотрелся: впервые за год старика не было здесь в рабочие часы.

Встревоженный Ханс вбежал в пещеру. Он нашел шарманщика съежившимся на соломенном тюфяке. Старик попытался улыбнуться. Ханс провел рукой по его лицу. Лоб бедняги пылал, губы заледенели. Плечи мелко тряслись, а ступни непрерывно терлись друг о друга. Пронзительный кашель сопровождал каждую его фразу. Голова болит, сказал шарманщик, знаешь, кхэ-кхэ, это даже не голова, это что-то внутри, кхэ-кхэ, что-то внутри. Но как же так! воскликнул Ханс, дыша себе на ладони, здесь все промерзло! почему вы не развели огонь? Здесь не так уж холодно, ответил старик, кхэ-кхэ, в прошлом году и похуже бывало, помнишь, Франц?