Вдесятеро меньший тираж пришелся в наше время на появившуюся чуть позже книгу о февральской революции — «Накануне. 1917 год».

Но автору, когда он заканчивал работу над этими своими произведениями, было уже около шестидесяти. Что же, все, написанное и опубликованное им до 1936 года, кануло в тьму времен, ушло «на свалку истории», навсегда перешло в тот грустный разряд литературы, что далеко не в равном отношении оказывается разделен между фабриками по переработке макулатуры, редкими крупнейшими книгохранилищами и любителями «антиквариата»? Думаю, книга, которая лежит перед вами, свидетельствует: приговор не только подлежал обжалованию, он уже отменен. Надеюсь, творчество писателя в конце концов вернется к нам если не целиком — у кого из мастеров, за редкими исключениями, не бывало вещей относительно слабых, — то во всяком случае в достойнейшей своей части.

И вместе с романами, повестями и рассказами вернется к нам сама жизнь этого человека, со всей ее нестандартностью. Известно, что планируется переиздание и некоторых воспоминаний Сергея Мстиславского, воспоминаний не писателя, а революционера, политического деятеля, командира и комиссара, а также его публицистика.

Нельзя сказать, чтобы о революционных заслугах Мстиславского вовсе не вспоминали. В предисловиях или послесловиях к тем двум книгам, что переиздавались, в разного рода справочниках и после смерти писателя упоминалось, что он участвовал в первой русской революции (и был брошен в Петропавловскую крепость за подготовку восстания в финляндском военном округе), что занимал во время гражданской войны такие-то и такие-то посты. Затем цитировали сказанные Мстиславским в конце 30-х годов слова, — мол, книгой «Грач, птица весенняя» он, беспартийный, сдал экзамен на звание большевика. И, обычно, все…

К какой же партии принадлежал автор этой книги о Баумане в пору, когда был подпольщиком и комиссаром? Теперь эту «страшную тайну» можно открыть: еще на рубеже нашего века примкнул Сергей Дмитриевич к партии социалистов-революционеров (эсеров). Эсером он стал вскоре после того, как пришел в революционное движение, эсером долго и оставался. А с середины 30-х годов все российские политические партии, кроме большевиков, были уже объявлены, в духе сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)», не просто реакционными, буржуазными или мелкобуржуазными, но непременно — сознательными врагами рабочего класса, советской власти, Советской России, да еще продавшимися другим, еще более страшным врагам. Процитирую для примера хотя бы статью «Эсеры» из 11 тома Малой Советской энциклопедии, вышедшего в 1947 году.

«Вместе с меньшевиками, анархистами, буржуазными националистами, в тайном союзе с изменниками и предателями — троцкистами и бухаринцами, по заданиям и на средства иностранных империалистов и иностранных разведок Э(серы) вели преступную — явную и тайную борьбу против Советской власти».

В таком же духе вся история раскрашивалась уверенной рукой в однотонные красный и черный цвета. Забывали, например, о том, что большевики заключали практические союзы с эсерами во время первой русской революции, что в октябре 1917 года эта партия раскололась как раз из-за разного отношения ее членов к большевикам. И если правые эсеры после раскола активно выступали во многих районах страны против советской власти, входили в контрреволюционные правительства и т. п., то левые социалисты-революционеры вступили в союз с большевиками, поддержали советскую власть. Несколько позже их представители вошли в ленинское правительство как народные комиссары. Существовал двухпартийный правительственный блок.

Левоэсеровский мятеж в июле 1918 года разорвал союз, который мог бы очень многое дать развитию нашего общества. Именно после разрыва ЦК левых эсеров с большевиками советская власть фактически превратилась в однопартийную (хотя во многих советах продолжали еще активно работать не только большевики, но и представители других партий; последние участвовали даже в съезде Советов, провозгласившем в декабре 1922 года образование Союза Советских Социалистических Республик). Тем самым оказалась устранена легальная внутрисоветская оппозиция; а ведь сам факт существования такой оппозиции мог помешать установлению форм однопартийной диктатуры, позволивших в конечном счете Сталину прийти к единоличной власти.

Остается добавить, что значительная часть левых эсеров отказалась принять участие в июльском мятеже или вернулась после него к сотрудничеству с большевиками, немалое число бывших левых эсеров участвовало в гражданской войне за советскую власть, многие из них вступили в ряды большевиков.

Далеко не просто обстоит дело и с некоторыми другими партиями. Так, анархистом был знаменитый «матрос Железняк» — Анатолий Григорьевич Железняков. Ленин, кстати сказать, высоко ценил идейного теоретика анархизма П. А. Кропоткина. Он же почтил память левого эсера П. П. Прошьяна как товарища по революционной борьбе, хоть тот и был одним из вождей июльского мятежа… Наконец, меньшевики тоже бывали не только противниками большевиков: во время наступления Деникина, угрожавшего гибелью советской власти, меньшевики объявили партийную мобилизацию в Красную Армию, причем порою становились в ней не только рядовыми или командирами, но и комиссарами. Слишком долго упрощалась наша история, чтобы вычеркнуть из нее такие страницы.

Это сверхкраткое общеисторическое отступление прямо касается автора книги: без такой справки невозможно понять повороты судьбы Сергея Дмитриевича Мстиславского.

Не собираюсь пересказывать книгу. Прошу, однако, заметить себе: «Крыша мира» имеет своего реального прототипа, и это автор романа. Сергей Дмитриевич Мстиславский (Мстиславский — псевдоним; впрочем, псевдонимов-масок у этого автора набирается тьма: он подписывался и Бахарь, и Белозерский, и Бирюк, и Северный, и С. Дмитриев, и С. М., и С. Д., и С. М-ский, и просто Сергей…).

Отец писателя, Дмитрий Федорович Масловский, сделал достойную научную и военную карьеру, стал не только профессором Академии Генерального штаба и генерал-майором, но и основателем кафедры в этой Академии — кафедры русской военной истории. Труды старшего Масловского были отмечены премией Петербургской академии наук, что, разумеется, богачом его не сделало. Много «мешали» Дмитрию Федоровичу честность и принципиальность, нежелание соглашаться на унизительные компромиссы с жизнью. Как легко было бы ему пойти навстречу пожеланиям некоторых высокопоставленных лиц, обеспокоенных нелестными замечаниями историка о деяниях их сиятельных предков. Да вот — не пожелал прислушаться к доводам благоразумия упрямый генерал. И остался сын, после его смерти, при прекрасном воспитании и отличных светских связях, почти что без средств к существованию. Замечу, однако, что уважение бывших сослуживцев отца к памяти старшего Масловского сыграло немалую роль в жизни Сергея, не раз выручало его в опасных ситуациях.