– Какой план, Тим?

Встряхиваю головой и заявляю:

– Гонка «24 часа Нюрбургринга».

– Иди ты на хер, – тут же следует ответ.

Я не обижаюсь. Он одумается.

Жду, пока Семен отводит душу, строя трехэтажные матерные конструкции, и начинаю говорить:

– Любительские команды на более серьезные соревы не пустят. Перед нами двери закрыли наглухо, сам же в курсе. Я не понимаю почему, но со мной не хотят даже разговаривать, будто кто-то поставил где-то галочку. Наш шанс – Нюрбургринг. – Помолчав, добавляю: – Закрытые двери надо выбивать. Я уже подал заявку.

– Ничего, что четырехдверная? – Семен обходит седан по кругу.

Уже соображает по делу, что хорошо.

– Я изучил правила, там нет ограничений. Мы доделаем подвеску, переставим движок, кое-что допилим.

– Кое-что! Ага. А почему именно мерс, Тим?

Усмехаюсь, вспоминая встречу с батей Юляшки. Догадывался, конечно, что он откажет, но значение имеет форма. Он угрожал, и такое чувство, что именно с его легкой руки мне и перекрыли кислород. А еще мне не понравилось, как на Шилова смотрела его секретарша. Хотя этот момент я поспешно вычеркиваю: такие заботы не в моем стиле. Блядь, не знаю, в чем дело, меня триггернуло от ее страха. Было бы все иначе, я бы познакомился.

– Потому что на этой гонке будет выступать шиловская команда «Автоспорт», которую официально спонсирует «Мерседес».

– Ты хочешь в гонке на мерсе обойти официальную команду мерса?

– Не только обойти. Мы поставим рекорд.

– Боюсь, ты скорее взорвешься в этой груде металла, чем поставишь рекорд.

Мы снова мрачно пялимся на железные дрова.

– Значит, взорвусь, – пожимаю плечами равнодушно. И при этом ничего не чувствую.

Пус-то-та.

Единственное, чего я действительно боюсь, – это что Семен меня тоже кинет, а нового механика, которому доверяешь, найти невозможно. Тогда останется один путь, я с двадцати лет четко вижу его перед собой. Драматичные истории нужно заканчивать драматично, не так ли? Всем плевать, как человек жил. Имеет значение, лишь как он умер.

– Если ты победишь, то станешь легендой.

Федор говорил так же. У гонщиков есть только один шанс остаться в истории. Хороших пилотов много. И они по большей части на хер никому не нужны.

Семен продолжает:

– Или трупом. Как вариант.

– По-моему, не все так плохо, – добавляю я оптимистично. – Ты нагнетаешь.

– Давай сперва посмотрим, что там с движком, потом будем планы строить.

– Есть пара идей.

– Не сомневаюсь. Только Гриху наберу.

– Он разве в Москве?

– Пока нет. Но ты ведь знаешь: где идея безумнее и опаснее, там и он. «24 часа Нюрбургринга»! Ха, тут мы явно лидируем.

Усмехаюсь:

– Спасибо, бро.

Хоть где-то, мать вашу, не почти, а первые.

Трасса понятная до тошноты. За сутки я выучил ее наизусть, могу проехать даже вслепую. При этом мои глаза широко открыты, сосредоточенность максимальная. Братья Смолины остались в хвосте – есть возможность приехать в первой тройке.

Плавно выжимаю газ. На стрелки смотреть не надо, я обороты телом чувствую, пульс ровный. Сердца будто вообще нет, лишь железный движок – один на двоих с машиной. Дышу глубоко. Больше ничего в этом мире не существует.

Новый поворот. Этот кусок трассы самый опасный: справа обрыв. Послушно сбрасываю скорость. Нужно пройти его максимально ровно, иначе угроза жизни и, что принципиально, тачке в несколько лямов. Поцарапаю – Федор сам с обрыва скинет, это я в свои девятнадцать усвоил на двести процентов.

Прохожу аккуратно, притормаживаю. Не зря.

Впереди синяя машина лежит «на ушах». Узнаю мгновенно – «Охотники за штормами». Точнее, главный их «охотник». Сердечная мышца ошалело ускоряется, выдавая что-то нереальное. Мозг вскипает, кровь потоком, как лезвием, вспарывает вены. Синяя машина перегородила трассу. Точно знаю, что в ней Федор.

На решение треть секунды. Принимается оно молниеносно. Руль вправо, я схожу с трассы, сношу декоративные колышки и устремляюсь в пропасть. Волосы дыбом, я лечу вниз с ускорением, как в школьной задачке по физике. Сжимаю руль скорее по привычке. Удар, еще один. Третий. В груди что-то ломается. На языке металл. Сквозь утекающее сознание понимаю: тачке хана. После падения с такой высоты останется лишь отпеть ее. И меня вместе с ней.

Улыбаюсь собственной шутке. Соль разъедает глаза.

Удар сердца болью прорезает грудную клетку. Оно как никогда ощущается живым, колотящимся. Отчаянно хочется жить. Земля стремительно приближается. И все же я успеваю зажмуриться. Столкновение.

Я открываю глаза и резко сажусь. Провожу по лбу, хватаю стакан с тумбочки – он пуст. Сука. Пить хочется. Выхлебал и не заметил как.

На часах четыре, по прорывающемуся сквозь хилые шторы свету определяю, что дня, а не ночи. Быстро считаю. Мы делали тачку всю ночь, утро и половину дня, я вырубился в начале первого. Проспал три с лишним часа – нормас.