Гости в залитом светом бальном зале Томас-Куков смеялись, обнимались, поздравляли друг друга с Новым годом на всех языках, на которых только говорили в их райском городе.

– Мы все, любимая, живем во взятое взаймы время, – прошептал Авинаш. – И никто из нас не догадывается, что конец уже близок. С Новым годом!

Эдит сладко посапывала, приоткрыв губы, которые он готов был целовать вечно.

В то утро среды, когда Панайота спускалась на набережную, в ее черноволосой голове даже и мыслей о замужестве не было. Если бы ей тогда сказали, что к концу недели она обручится с лейтенантом Павло Параскисом, она бы скривилась, подумав, что это какая-то дурацкая шутка. Шагая в сторону площади Фасула мимо строящегося нового здания Евангелической школы, Панайота встретила Афрулу, сестру Эльпиники. Афрула насмешливо сказала: «Эх, а Павло-то на тебя глаз положил, говорит, мол, увезу ее в Янину, будет со мной жить как принцесса. Ну, совет вам да любовь!» Ударив ее зонтиком по ноге, Панайота чуть ли не бегом добралась от церкви Святой Екатерины до площади.

Ну, она этому Павло покажет! За городом, в Корделио, они всего лишь перекинулись парой слов – и то из крайней необходимости, – а он возомнил о себе невесть что и – будто приглашения в кино ему было мало – начал всему свету рассказывать небылицы. И не совестно ему?!

Перейдя улицу Фасула, Панайота свернула на улицу Пойраз и, ускорив шаг, направилась в сторону набережной. Крепко сжав ручку зонтика и задрав подбородок, шла кривыми, извилистыми улочками между домами, которые использовали под склады. До нее доносился наглый смех возниц, бездельничавших в ожидании пассажиров и свистевших ей вслед. Немалая выдержка требовалась, чтобы не обращать внимания на все то, что ей кричали слонявшиеся у кофеен оборванцы. Насколько интеллигентными и учтивыми были господа на Кордоне, настолько же невоспитанными были типы, ошивавшиеся в узких переулках за улицей Параллель. В большинстве своем это были либо мальтийские юнги [93] с торговых судов, либо сезонные рабочие, приехавшие с островов на время сбора инжира. При виде одинокой девушки эти болваны, подкручивая усы, не могли удержаться от окриков и смеха.

– Эй, principessa [94] , иди-ка сюда! Такая сладкая, тебя мама медом кормила, а? Яври му, как тебя зовут, принцесса? Hello, ciao, baby!

Выйдя на набережную, Панайота глубоко вздохнула. В лучах зимнего солнца море блестело, как стеклянное, и отражения пришвартованных к берегу рыбацких лодок красными, желтыми, белыми бликами подрагивали в небесно-синих водах. Набережная до самого клуба «Спортинг» была влажная после волн, что ночью нагонял бушующий ветер. Вот бы весь город был таким же спокойным и чистым, как Ке! Здесь мужчины не крутили себе усы и не кричали вслед непристойности, а вежливо здоровались, касаясь своих шляп.

С тех пор как Ставрос записался добровольцем, прошло больше года. Впрочем, теперь на войну ушли все. Прошлым летом всех парней из их квартала отправили в анатолийские степи – остался лишь Нико. Ставрос и без того неохотно писал Панайоте, а после битвы при Сакарье, длившейся двадцать дней, письма совсем перестали приходить. Если бы Минас не писал своей невесте Адриане, Панайота вообще не знала бы, жив ли ее любимый.

Письма от Минаса приходили регулярно, и в них он не забывал упомянуть про всех ребят из их квартала. Ставрос держался молодцом, а вот Панделис заболел чахоткой. Им всем было мучительно тяжело: в пустыне, без еды и воды, все пути снабжения отрезаны, и многие еще до сражения валились с ног от слабости и болезней. Железные дороги и телеграфные линии взрывали, поэтому связываться было все труднее. Но Минас молил Адриану писать ему, а еще попросил: «Скажи девчонкам, пусть они все нам пишут! Даже если их парней нет в армии, пустъ пишут нам, как своим братьям. Как нам не хватает, моя милая Адриана, теплых слов от тех, за кого мы сражаемся! Турки жаждут битвы, у нас же день ото дня испаряется вера в себя».

Панайота вытерла нахлынувшие слезы и плотнее запахнула фиолетовое вельветовое пальто с каракулевым воротником, надетое поверх темно-синего школьного платья. Свои длинные волосы она заправила под широкополую шляпу, а несколько прядей, обрезанных втайне от мамы, выпустила так, чтобы казалось, будто у нее короткая стрижка. Тонкое пальто подарила Панайоте тетя Лили, швея: его заказала одна госпожа-европейка для своей дочки, которая училась в Париже, но той не понравился цвет, и госпожа вернула пальто тете Лили, не потребовав при этом назад денег. А мама купила Панайоте к пальто вот эту самую черную широкополую шляпу с павлиньим пером. Когда Панайота в шляпе и пальто показалась перед тетей и мамой, позируя, как модель с обложки журнала мод, те принялись искать, по чему бы постучать, чтобы не сглазить.

В то утро на набережной, где вплоть до вокзала Пунта тянулись кофейни, театры, рестораны да особняки богачей, было пусто и необыкновенно тихо. Только волны плескались слева от Панайоты, пока она шла к северному концу Кордона. Закусочные и пивные еще не открылись, у дверей «Люкса», в котором вечерами было не протолкнуться, никого не было. У кинотеатра «Пантеон» какому-то англичанину чистили ботинки. Он поприветствовал девушку, коснувшись полей своей фетровой шляпы. Мимо проезжала конка, и вагоновожатый, поравнявшись с Панайотой, легонько тронул колокольчик. Желая выветрить из головы мысли о предложении Павло пойти в кино, девушка ускорила шаг.

Летними вечерами Кордон оживал, здесь царила атмосфера праздника, особенно последние три года, когда мужское население города, оказавшегося в руках греков, выросло вдвое, а девушек опьянил дух свободы и веселья. Они сидели по укромным уголкам и бесстыдно позволяли себя обнимать. За столики в кафе, выходившие к набережной, шла настоящая борьба: все девушки хотели оказаться поближе к офицерам и солдатам, которым они улыбались, бросая пылкие взгляды из-под густых ресниц, в то время как ветер трепал им волосы и задирал подолы. А солдаты при виде красавиц терялись и не знали, куда смотреть.