К счастью, во двор вышел начальник этих людей и приказал им прекратить дурачество. Но не потому, что боялся, как бы нас не покусали, ему это было безразлично, а потому что он думал: это вредно для собак. Мы с Хубертусом рухнули на землю, и впервые ему было безразлично, что его хабит испачкается.

Когда потом келарь снял с бочки крышку, на кольчуге и правда не было больше ни пятнышка ржавчины. Он её ещё смазал льняным маслом, и она по-настоящему заблестела.

Эти гости пробыли в монастыре три дня, и для монахов это было хорошее время, потому что каждый день давали хорошую еду. Самый высокопоставленный из отряда, насчёт которого Хубертус был уверен, что это брат герцога Леопольда, а этих братьев у него якобы много, каждый день сидел вместе с аббатом, и дважды к ним присоединялся фогт монастыря. Что они обсуждали втроём, никто не знал, но Хубертус, который всему находил объяснение, полагал, что это как-то связано с межевым спором, а Габсбурги, разумеется, на стороне монастыря.

Остальным гостям целыми днями нечего было делать, они бы поскакали на охоту, но нельзя, потому что должны были оставаться вблизи своего предводителя. И они ухаживали за своими конями, это было впечатляющее зрелище. Если бы в мою сторону поскакал отряд на таких рысаках, я бежал бы прочь что есть мочи, и если бы из-за этого моя сторона проиграла войну, мне было бы всё равно. Но нельзя вечно холить своего коня и заплетать ему гриву, и мужчины начали устраивать всякие глупости, поединки между собой и всё такое. Однажды принесли из курятника двух петухов, хотели натравить их друг на друга и устроить петушиные бои, но петухи боялись, и драка между ними так и не завязалась. И тогда случилось то, в чём я вдруг оказался лучше Хубертуса.

Тот рыцарь с кольчугой спросил у него, играет ли он в шахматы, и Хубертус, который всегда любил прихвастнуть, сказал да, хотя я только недавно начал объяснять ему правила. Но он уже в начале игры хотел пойти конём, причём пойти прямо, хотя конь ходит углом, и тут рыцарь быстро смекнул, какой тот игрок. Хубертус схлопотал увесистую затрещину, и я считаю, что справедливо за его хвастовство. Я тогда набрался храбрости и сказал рыцарю, что, если он хочет, я могу с ним сыграть. И первую партию я у него выиграл, скорее по везению, чем из навыка, и рыцарь сказал, что я единственный разумный человек в этом монастыре. Но он сказал не просто «монастырь», а добавил впереди одно слово, неприличное. Мы потом сыграли ещё пару партий, и я себе представлял, что Поли смотрит на нашу игру. Он ведь всегда смеялся надо мной, что я хочу научиться такой бесполезной глупости, как игра в шахматы, а теперь вдруг оказалось, что игра очень даже полезная. Потому что этот рыцарь подарил мне флейту, которую привёз из Италии, и сказал, что, когда он в следующий раз приедет в Айнзидельн, я должен буду сыграть ему какую-нибудь мелодию.

В тот день, когда гости ускакали, всем монахам велено было выстроиться шпалерами, так распорядился приор. Тот солдат, с которым я играл в шахматы, помахал мне со своего коня, но, возможно, он имел в виду вовсе не меня лично, а всех вместе. Такой отряд рыцарей – это впечатляющая картина, и хотя я не хотел бы ни на какую войну, я всё же могу понять, почему Поли мечтает стать солдатом.

Я сбежал. При этом я только-только начал привыкать к жизни в монастыре.

Сейчас полдень, значит, никто меня не хватится. На третьем часе и на шестом правила не такие строгие, и бывает так, что кто-то и отсутствует на молитве. Они подумают: Евсебиус, наверное, опять пасёт свиней или его поставили на какую-нибудь другую работу. Лишь на вечерне не может быть никаких отговорок. Брат Финтан однажды сказал: «Пропустить вечерню – всё равно что вбить гвоздь в ладонь Спасителю». Но я ему не верю. Ни одному его слову больше не верю. Все они лжецы и лицемеры. Все, все.

Милее всего мне было бы прибежать домой и там спрятаться, но нельзя. Когда приор пошлёт за мной людей, чтобы вернуть меня в монастырь, то наша деревня – это самое первое место, куда они нагрянут, и там бы они быстро меня нашли. И, наверное, Гени не обрадуется мне, ведь он уже договорился с аббатом, что впредь тот будет меня опекать. Он же не знал, что в монастыре творятся такие дела.

Всякий раз, когда я думаю о Гени и Поли, у меня набегают слёзы на глаза. Может быть, я их больше никогда не увижу, разве что на том свете. Только я не могу вообразить, как там найти кого-нибудь. Сколько уже людей умерли со дня сотворения мира, ведь рай, наверное, переполнен. А я, скорее всего, и не попаду в рай. Гени попадёт, а может, и Поли тоже. Но только не беглый подопечный аббата.

Но что же я мог сделать? Остаться я не мог, а сделать то, что требовал приор, тем более не мог.

Полубородый однажды рассказывал, как он на пути к нам шёл по одной стране: там не было власти монастырей и власти Габсбургов тоже не было. Вот такую страну мне надо бы отыскать, а там найти работу. Пока не освоюсь, могу работать хоть свинопасом. Всё лучше, чем умереть от голода. Ещё лучше было бы, если бы я умел показывать фокусы, ходить на руках или барабанить, как Мочало, за это люди, может быть, и деньги бы давали.

Сейчас худшее время года для побега. Перед самой зимой, на деревьях уже не найти ничего съедобного, на полях тоже. Я и воровать был бы не прочь, хотя это грех.

А если бы я послушался приора, это был бы ещё больший грех. Теперь он будет бояться, что я проболтаюсь, чего он от меня хотел. Люди, которые боятся, очень опасны, сказал как-то Полубородый.

Поэтому я побежал не в ту сторону, какую от меня ожидали бы, не к нашей деревне, а подальше от неё, на швабскую дорогу, откуда приходят все паломники. Но я не паломник, точно не один из тех, кто стремится в Айнзидельн. На повороте дороги, недалеко от Этцельского перевала, я в последний раз оглянулся на монастырь – чтобы больше никогда его не видеть. Я могу понять Поли, когда он говорит, что лучше всего напасть на Айнзидельн и сжечь его.

Дорога на Этцель ведёт через мост, и там рядом стоит один-единственный маленький домик. Мост называют Чёртовым, и это показалось мне добрым знаком. Аннели однажды рассказывала историю о человеке, который сбежал из ада, а чёрт хотел вернуть его назад. Он послал ему вдогонку своего трёхглавого пса, у которого было три чутких носа и который мог чуять добычу на расстоянии дня пути. Но беглец вывалялся в навозе, каждый день ел чеснок и натирался вонючей чемерицей. И адская собака не смогла взять его след. Но потом этот человек влюбился в женщину, хотел для неё благоухать и перестал пачкаться. И как раз тогда, когда эта пара собралась пойти в церковь и обвенчаться…