Кэттерли, конечно, умнее меня, но в историях она ничего не смыслит. Когда я ей рассказывал о Веронике и её волосах, она только и спросила, почему девочка не запирала как следует дверь, а ведь это действительно была второстепенная деталь. Вот и теперь она не поняла, что хотел сказать своей историей Полубородый, и спросила:

– Но Ребекка-то? Что с Ребеккой?

– Я её себе выдумал, – ответил Полубородый. – Я всё в ней придумал. Её тёмные глаза и волосы, которые не поддавались расчёске, когда ветер был хоть чуточку влажный. Как она моргала, когда просыпалась утром, и как затыкала уши, когда не хотела что-нибудь слышать. Прореху между зубами, когда она упала, я тоже выдумал, и что когда она чему-то удивлялась, в эту прореху высовывался кончик языка, словно любопытная маленькая зверушка. Я выдумал её руки, которые хватались за всё, что можно было потрогать, потому что я выдумал её любознательным ребёнком, который стремится постичь мир. Однажды она принесла домой живую змею, которая обвилась ей вокруг запястья, и я испугался, что это гадюка, но это оказался обыкновенный уж, и я смог объяснить ей, что всегда надо посмотреть на зрачки: если они круглые, то змея не ядовитая. И Ребекка сказала: «Как хорошо, что у людей они круглые». Но люди опаснее змей. Если бы Ребекка стала старше, я бы ей это объяснил. Но она не стала старше, а осталась в одном и том же возрасте.

– С ней уже никогда не случится ничего плохого, никогда, ни за что. Если кто-то бросит в неё камень, то камень пройдёт сквозь неё как сквозь туман, и если кто захочет её утопить, она просто уплывёт, ведь она умеет дышать и под водой. И если надо будет улететь, она умеет летать, и если надо стать невидимкой, она станет невидимой. Она никогда не умрёт, моя Ребекка, такой я её себе придумал, и поэтому так оно и есть. Она не всё время со мной, потому что ей надо открыть для себя мир, но иногда она меня навещает. Она рассказывает мне о том, что пережила и что узнала, и в её рассказах всегда светит солнце. У неё есть друзья во многих странах, потому что я выдумал её такой, что она всем приходится по сердцу. Иногда она музицирует со своими друзьями, и когда ветер дует в нужную сторону, до меня доносится эта мелодия. Хоть и издалека, но она слышна.

– Это хорошо, что Ребекка лишь придумана и её не существует в реальности, – сказал Полубородый, – ведь если бы она была на самом деле, люди могли бы ей причинить зло. Они могли бы схватить её множеством рук, привязать её к столбу, могли бы разложить под ней дрова, хворост и ветки, обломки мебели. И они могли бы…

Он не стал продолжать, а снова взял шахматную королеву и долго на неё смотрел. Потом отложил и сказал Кэттерли:

– Знаешь, почему ты потеряла своего слона? Потому что ты вела сражение так, будто с тобой никогда ничего не может случиться. Но с человеком всегда что-то может случиться, запомни это. Всегда.

Он встал и обеими руками поскрёб у себя в затылке, как и я иногда делаю, когда утром ещё не проснулся толком. Он прогнулся и потянулся, а потом вышел.

Кэттерли долго смотрела ему вслед, а потом сказала:

– И я всё равно думаю, что эта Ребекка была на самом деле.

В воскресенье Штоффель после еды сказал, что пойдёт в кузницу, немного приберётся там. Он говорит так каждую неделю, и я не знаю, для чего ему нужны эти отговорки, может, он просто не хочет признаться, что и самый сильный человек иногда устаёт. При этом и я, и Кэттерли знаем, что он там не прибирает, а ложится на часок на мой соломенный тюфяк; он думает, что мы не замечаем, но при этом его храп разносится по всему дому. Однако в это воскресенье ему недолго довелось поспать, потому что кто-то стал ломиться в двери кузницы; не постучался, как разумный человек, а стал бить по двери кулаками, а потом, когда ему открыли не сразу, ещё и пинал дверь ногами. Я вздрогнул, а у Кэттерли, которая в это время пряла, перестало крутиться веретено. У кузнеца не может быть такого нетерпеливого клиента, он же не повитуха и не баба-травница, которые бывают нужны неотложно. Потом мы сперва услышали голос Штоффеля, не очень-то приветливый, да и кто же обрадуется, что его вырвали из сна, а потом второй голос, хриплый и резкий, слов было не разобрать, но голос принадлежал человеку, который привык внушать страх. Но Штоффель не из тех, кого можно запугать, он ответил, что кузница закрыта и сегодня не откроется. Если, мол, потерялась подкова, пусть таскает своего жеребца на своём горбу до утра, когда кузнец снова будет к его услугам. Чужой голос что-то ответил, это был скорее лай, чем человеческая речь, и они ещё какое-то время там препирались. Я вначале думал, что какой-то пьяный ошибся дверью, но потом этот чужой произнёс моё имя, это было отчётливо слышно, не Готфрид, а моё настоящее имя. Он, дескать, хочет говорить с Евсебием, орал тот, да так громко, что половина округи слышала, причём сейчас и немедленно, иначе он заговорит по-другому. Штоффель его в конце концов впустил, и не из страха перед ним, страх ему вообще был чужд, а потому что не хотел давать пищи для посторонних ушей. Никому не полагалось знать, что я, вообще-то, Евсебий и сбежал из монастыря.

Чужой протопал вверх по лестнице, настоящим солдатским шагом, как будто он шёл не один, а целым взводом. Когда он вошёл в комнату, Кэттерли от страха вскрикнула. Мужчина был не такой рослый, как Штоффель, но и не намного меньше, и через всё его лицо тянулся глубокий шрам – от подбородка до лба, и один глаз был закрыт клапаном. Голова была обвязана платком как повязкой, и в ней торчало перо из хвоста сороки. Это делало его вид ещё более зловещим; недаром наша мать всегда говорила, что сорока – это чёртова птица. На нём был пёстрый камзол, но штанины внизу были подвязаны соломой, а не как у богатых людей, и одна штанина разорвалась. Накидка была ему маловата, как будто с чужого плеча.

Этот человек простёр ко мне руки, и я вспомнил про людоеда, о котором шла речь в одном рассказе Чёртовой Аннели, он схватил меня в охапку и поднял так легко, как будто я ничего не весил, прижал к себе, так что из меня дух вышибло, и обдал запахом водки и пота. Это тоже мне о чём-то напомнило, но не помню, о чём. И он воскликнул:

– Евсебий! Мой маленький Евсебий! – И тут я вспомнил, кто он такой: дядя Алисий, который ушёл в солдаты.

Когда к нему немного привыкнешь, начинаешь понимать, что он говорит, а говорит он неразборчиво, но не оттого, что пьян, хотя по-настоящему трезвым он не бывал никогда, а потому что у него во рту, с той стороны, где шрам, больше не было зубов. Своё ранение он получил в Риме, сказал он, и хотя впоследствии я заметил, что у него всегда всё должно быть больше и громче, чем у других людей, в этом я ему верю; он столько пережил и повидал, что ему незачем преувеличивать и говорить про Рим, когда в реальности дело было в какой-нибудь деревне. Он якобы состоял тогда на службе у короля Генриха, который, к сожалению, умер от малярии; тот направился в Италию, чтобы короноваться в кайзеры, и тут ему понадобилось приличное войско в сопровождение. И они дошли аж до Рима, но там дорогу к собору Святого Петра им преградили чужие солдаты, вот там это и произошло.

– Это была не битва, – сказал дядя Алисий таким тоном, будто должен этого стыдиться, – даже не сражение, в каких я участвовал много раз, а всего лишь потасовка. Но секира есть секира, и если она тебя достанет, то скажи спасибо, что не полёг. Такова солдатская жизнь, каждый день играешь в кости со смертью, и рано или поздно кости выпадут из стаканчика не в твою пользу. Все эти годы всё обходилось, отделывался царапинами, а потом недоглядел или ангел-хранитель был не в духе, и вот уж у тебя голова как сломанная мозговая кость. – Он на мгновение приподнял над глазом клапан, под ним оказалась красная дыра. Сперва я подумал, что она кровоточит, но мне только показалось.

То оказались валлийцы, продолжал он свой рассказ; он хотя и не слышал их речи, но у них у всех были зобы, это их отличительный признак. Они не особенно хорошие бойцы, его камрады быстро их разогнали, и коронация в соборе Святого Петра состоялась, но он при этом уже не присутствовал, и почётную пенсию, которую всем раздавали, он тоже пропустил. Зато все свои деньги раздал монахиням, которые его выхаживали, они хотя и любят поговорить о воздаянии Божьем, но как выставить человеку земной счёт, тоже знают. От смерти они его спасли, это он вынужден признать, но иногда он спрашивает себя, не было ли это плохой услугой – с его нынешним-то видом. Единственные деньги, какие у него есть, спрятаны в его голове: там дыру в черепной кости ему заделали золотой монетой, которая теперь уже вросла в него. Всё, что он скопил за многие годы на разных службах, профукано и потрачено, а работы ему, одноглазому, тоже не будет. Он теперь только половина солдата, так же, как и Гени теперь только половина человека, с одной-то ногой, каким он его встретил. Это стало для него печальной неожиданностью, сказал он: мол, возвращаешься в свою деревню, надеясь найти там всё таким, как было раньше, а там всё по-другому: сестра на кладбище, старший племянник с искусственной ногой, а младшего где-то прячут. И только Поликарп всё ещё такой же, как был, каким он знал его ещё в мальчишках, сорвиголова и проказник, тот сорт самозваных героев, которые не терпят никаких командиров у себя в авангарде, потому что война представляется им весёлой потасовкой, а на самом деле это серьёзная профессия, которой надо старательно учиться, как и деревообработке или кожевенному делу. Поли, дескать, поначалу не хотел ему говорить, где я скрываюсь, но из таких горлопанов легко вытрясти ответ, и вот он сразу же направился в Эгери, я ведь всегда был его любимым племянником, и теперь, когда он вернулся домой, он хочет собрать у себя под боком родных людей или хотя бы то, что от них осталось. В конце концов, он теперь старший в семье и самый опытный, поэтому берёт на себя руководство, а приказывать он привык и нас, мальчишек, уж как-нибудь приучит к послушанию.