***

На перроне ревёт только мама. Остальные слёзы остались в стенах нашего дома. Плакали все, даже папа и я. Только Данька всего один раз всхлипнула и утёрла нос рукавом. Эта девочка, кажется, совсем разучилась лить слёзы. Прячет всё в себе и этим очень сильно напоминает мне меня же. Так как я старший сын, всегда приходилось быть примером и наставником для младших, а иногда хотелось быть обычным мальчишкой, отвечающим только за себя.

Без лишних эмоций внешне обнимаю братьев и даю наставления. Внутри же киплю от необходимости оставлять их. До этой самой секунды не думал, что так сложно прощаться на целый год. Ещё вчера он казался ничтожно коротким, а сейчас видится целой вечностью. Прижимаю к груди маму, утирая слёзы с родного лица. С папой прощаемся по-мужски. Пожимаем руки и хлопаем по плечам. Только Диана стоит в стороне, недовольно насупившись.

Громкоговоритель оповещает о скором отправлении поезда. Остальные парни, как и я, отправляющиеся во взрослую жизнь, начинают суетиться. Замечаю, как одни быстро отворачиваются от семей и девушек и запрыгивают в вагоны, а другие, как малые дети, ревут. Быстрым шагом подхожу к сестре и раскидываю руки в стороны. Она медлит. Ровно опускает голову вниз, стараясь держаться отстранённо.

— Мы не увидимся целый год, Диана. Обними брата.

Со всхлипом кидается вперёд, повиснув на шее. Прибиваю к себе девичье тело, понимая, что она единственная девушка, по которой буду реально скучать. Глажу напряжённую от сдерживаемых эмоций спину и спутанные волосы. Только когда чувствую на шее её слёзы, позволяю и себе момент слабости. Ставлю её на ноги и ребром ладони стираю с побледневших щёк солёные капли. Она пальцами вытирает моё лицо.

— Будь умницей, Даня. Теперь ты вместо меня. Помогай маме и не давай ей грустить.

— Ты будешь звонить мне? — шепчет сбивчиво.

— Обязательно.

— А писать письма? Настоящие. Бумажные.

С улыбкой обещаю слать письма на бумаге, пусть мы оба знаем, что в наше время это странно, но я готов исполнить любой каприз любимой сестрички. Ещё один круг объятий, тёплые слова поддержи и любви, поцелуи и рукопожатия, и я поднимаюсь по ступеням поезда. Закидываю рюкзак на верхнюю полку купе. Киваю в знак приветствия парням, с которыми нас ждёт общая дорога, и выхожу в коридор помахать на прощание родным, ведь мы с ними не увидимся двенадцать бесконечных месяцев. Улыбаюсь, махая рукой, а за рёбрами крупная дрожь по органам и нервам идёт.

Поезд трогается. Смотрю сквозь стекло, пока силуэты не смазываются, превращаясь в крошечные точки, а потом и вовсе скрываются за поворотом. Поворотом новой стези, ведущей в пугающую, но всё же манящую неизвестность.

?Конец игры (англ.)

Есть в ней что-то такое… притягательное

— В увал сваливаешь? — бубнит недовольно Гребенский.

— Угу. — мычу, застёгивая китель.

— Мудила. — отбивает тот с завистью.

Расхожусь громким гоготом, выкатив сослуживцу пару факов.

— А вот нехер было шаверму без палева брать. Отвалил бы дневальному "откат", он бы тебя не сдал. Блядь, Гера, восемь месяцев на срочке, а мозгов хуй ма.

Приятель лениво скатывается со своей койки, готовясь вместо заслуженного увала заступать в не заслуженный, по его мнению, наряд.

— Так у меня бабосов было только на одну! — отсекает, передёрнув плечами.

— А то ты не знаешь, у кого в долг взять. — подтрунивает Нимиров с верхней полки, свесив вниз голову.

— У тебя хуй чего возьмёшь. — продолжает изливаться тоской Герман.

— Хуй как раз-таки можешь взять. В рот. — ржёт придурок.

— Эй, пидарские темы тормозите. — бросаю, сдерживая ухмылку.

Когда восемь месяцев проводишь исключительно в мужском коллективе, рождаются соответствующие шуточки и подколы. Услышь их гражданские — как нехер делать, открестяться, приняв за голубых. Раньше столкнись с подобным, и сам в ахуе был бы, но теперь уже свыкся.

— Так как их бросить, если бабы только снятся? — тарабанит Сеня, соскакивая вниз.

— Проститутку снять. — обрубаю, лишь мельком бросив на него взгляд.

— У Герыча денег, даже на шаверму нет, а то на шлюху найдутся. Как же. — откровенно стебётся, хлопнув обречённого на тумбочку и голод друга.

— На хуй свали.

— На хуй твоя жопа…

Остальное уже не слушаю. Приложив пальцы к козырьку кепки, салютую пацанам и выруливаю из комнаты. Покинув казарму, наращиваю скорость, желая поскорее вдохнуть долгожданную свободу и свежий воздух Владивостока вместо провонявшегося потом, спёртого и удушливого кислорода, стоящего в стенах здания, ставшего домом на этот год.

Поначалу армейская жизнь угнетала и давила, но я быстро привык, а потом уже и втянулся. Парни мало чем отличаются от моих братьев, разве что старше. А мозгов не многим больше. Вечно срутся и устраивают махач при любом удобном случае. Разнимать обычно приходится мне, а заодно и проводить профилактические беседы. За это и заслужил доверие сначала взводного, а после и ротного. Благодаря их хорошему отношению ко мне удаётся ходить в увалы чаще остальных, а иногда и на ночь оставаться в городе. Сегодня как раз такой случай, когда могу не возвращаться в казарму, зависнув с ночёвкой у лучшего армейского друга — Пахи.